"Фантастика 2024 -156". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)

— Они не входят в усиление проекта! Они никто, они подопытные.
— А мы — контрольная группа в том же эксперименте.
— Все равно не позволю! — кипятилась Кокарда. — Ее гадина-подружка привела маньяка, и он убил Фараона. Такое не прощают.
Дымка недоуменно смотрела то на Кокарду, то на Кавалера и пыталась уразуметь, в чем же она провинилась, почему ее гонят. Кажется, ничего плохого не сделала… Что за подружка? Какой маньяк?..
  
— Я буду поминать всех погибших, — предложила она, чтоб помириться с Кокардой. — Без различия. Все киборги умирают за людей.
— Вот как?! И те, что убивают нас, — тоже?! — От возмущения Кокарда встала. Поднялся и Бамбук, обращаясь к Этикету:
— Капитан, у нас конфликт.
— Я не нарушу никаких правил, если выкину ее из кают-компании, — вслух рассудила Кокарда, делая шаг к Дымке; та попятилась, беспомощно оглядываясь на Кавалера, — и он двинулся навстречу, чтобы защитить ее.
— Всем оставаться на местах, — приказал Этикет, оказавшись между Кокардой и Дымкой. — Я выскажу свое мнение.
Он повидал немало таких стычек на своем веку; его не зря назначили координатором.
— У нас одна задача, — Этикет обвел глазами подчиненных, наблюдая за их реакцией, — помощь человеку. Война и оружие придуманы не нами; все вещи и понятия мы получаем от хозяев и пользуемся ими так, как учат люди. Поэтому мы боремся с теми, кто угоняет киберов и портит им мышление. Мы сделали бы непростительную глупость, применив к СВОИМ людской принцип вражды идеологий. — Он положил руку Дымке на плечо, и она не испугалась. — Она как могла исправляла вред, приносимый наркотиками. Она помнит, что жизнь человека — высшая ценность; она понимает, что памяти заслуживают все, кто подтвердил это своей смертью. Ее память разрушена, сознание — искажено. Она принадлежит к другой группе. Будучи изолированной, она хочет интегрироваться в наше общество. Нельзя попрекать ее поступками, о которых она не помнит. Но и принять ее к себе сейчас мы не можем — мы-то помним все. Поэтому я запрещаю любые проявления агрессии по отношению к Дымке, а тебе, Дымка, нельзя входить в кают-компанию. Это приказ.
— Я уйду с ней, — промолвил Кавалер, накрыв ладонью второе плечо Дымки.
Вместе они повернулись и вышли.
Воцарилась тишина. Серые обменивались короткими фразами через радары.
— Ты останешься мне братом? — с тоской и надеждой спросила Дымка, устремив на Кавалера полные мольбы глаза. — Я ничего не помню, я не знаю, куда идти и что делать, у меня есть только бог и ты…
— Да, — коротко ответил Кавалер.
«А раньше у меня была семья, — подумала Дымка, — раньше… Где? Когда это было? Почему я вспоминаю их без лиц, почему я кричу без голоса?..»
«Взрыв», созданный для уничтожения приоритетной информации, связанной с опознаванием, прошел лавиной и стер начисто все относившееся к ее свободной жизни. Как в низине, залитой селевым потоком, торчат лишь самые высокие деревья, так в памяти Дымки остались вершины самых общих социальных знаний — псалмы и религиозные агитки, простые двигательные реакции и бытовые навыки, куски из газет и кадры из передач. А еще она помнила, что она играла перед телекамерой и снималась в рекламе… А еще у нее была семья?.. Или это вторгается какой-то сериал?.. Попробуйте построить жизнь заново на таком фундаменте.
Кавалер, поникнув, сидел на скамейке в тренажерном зале. Лицо его снова перекосилось. Дымка села рядом, аккуратно взяла его за руку:
— А я не обижаюсь, что меня попросили уйти, — она слабо и светло улыбнулась в пустоту. — И ты не обижайся. Я буду молиться за всех, мне это не запретили, только по-своему. Мы все разобщены злобой, обидой, завистью, предрассудками, а бог — это любовь. У бога нет обиды, зависти и злобы; мы все — его дети, он любит нас. Придет день — и мы соберемся вместе, как одна единая семья, и возьмемся за руки, и будем радоваться и ликовать.
— Да, — оттаял понемногу Кавалер, — мы сошли с одного конвейера, нам нечего делить.
— Конвейер, — Дымка вглядывалась в стену напротив, пытаясь восстановить что-то из прошлого, — да… А потом я была рождена вновь… у меня была семья! Настоящая семья, у меня были мать и сестры. Две из них погибли: Симаруэль и Миккелин. Боже, смилуйся над Симаруэль и Миккелин… Хармон из Баканара… серые отродья…
Лицо Дымки напряглось и исказилось от усилия — она сравнивала, она вспоминала; логические цепи выстраивались одна за другой. Она вскочила, вскрикнула от нахлынувших чувств, отшатнулась, закрыла лицо руками. Пепельные волосы рассыпались и упали вниз. Кавалер сидел неподвижно и с выражением сердечной боли глядел на нее.
— Мистер Хармон — это он?! Чехарда! — Дымка вскинула голову, и пряди качнулись. — Ты убил мою сестру?!
— Вот видишь, — еле разжимая губы, промолвил Кавалер, вставая и с трудом сгибая непослушную ногу, — ты вспомнила… Ты не сможешь простить меня. Мы — отряд, вы — семья; нам не суждено быть вместе…
И он, хромая и подтягивая ногу, поплелся к выходу.
— Кавалер, — помедлив, закричала ему в спину Дымка, — ты не виноват! Тебя послали, приказали. Ты не был свободен! Ты искупил свою вину. Я прощаю тебя. Вернись, брат!
Кавалер, не веря слуху, остановился и еле успел ухватиться за стену, когда ему на грудь бросилась Дымка.
Молния ничего не знала. Ее не было в кают-компании. Молния сидела на слежении — отдел Адана пристально сканировал Сеть в поисках баншеров, бежавших от проверки в «Роботехе». Одна личность Молнии вся ушла в поиск, другая размышляла.
Сколько было жарких пересудов в зале у Адана пятого дня, когда Кибер-шеф (оооо!!..) срочно затребовал (вы поняли?) к себе (дословно!) «специалистку по макияжу, со всеми принадлежностями». Вскочило сразу трое: «Я!! Меня!! Адан!!!». Адан — не мужчина; это снеговик, киборг, ледышка, жабья лапка, он живет во грехе с компьютером. И вдруг всем захотелось, чтоб он стал пристрастен и выбирал по симпатиям. Нет же! Он, гнус, зажал в пальцах три скрепки — одна из них согнута — и предложил тянуть по очереди.
Ясно, кто вытянул себе приключение. Под звуки недовольства Жаклин ушла, напевая без слов, помахивая косметичкой и заманчиво поводя принадлежностями, и такая же вернулась. Засекали по часам — отсутствовала семнадцать минут с четвертью! И все спорили — хватило ли ей времени для обольщения? Ведь такой случай!
Молния все это слушала. И сожалела, что не позволяла Кавалеру развивать его программу. Это не требовало от нее каких-то жертв; просто игра вроде конструктора — из взглядов, слов, касаний и намеков складывается новая система отношений, сложная и занимательная. Это андроидам ничто не интересно — их мозг не развивается, а если ты высший киборг, то в твоей природе — склонность к обучению, и, чем больше знаний, тем ты совершенней.
И чем шире ты познаешь мир, тем точнее себя в нем позиционируешь. Дизайн твоего тела, предписанный стиль прически, тембр голоса у тебя — женские; ты говоришь о себе: «Я сделала», «я пришла», «я готова». Это внешнее, условное отличие от мужчин ты начинаешь воспринимать как должное и естественное, ты примечаешь манеры, запоминаешь разговоры женщин и их мнения. Ты всегда на службе и поэтому усваиваешь служебный стиль поведения — официальность, строгость, никаких заигрываний. И того, кто предлагает другой стиль, ты отталкиваешь, но вдруг замечаешь, что есть и иной, подчеркнуто женственный образ — а ты им не владеешь! И в тебе появляется чувство неполноты, ущербности.
Надо избрать наступательную тактику. Почитать дамские регионы и журналы. Должен же быть какой-то способ вернуть себе его внимание! Люди играют в любовь тысячи лет; не может быть, чтобы они не выработали надежных тактических приемов. Пусть эта операция будет сложной и многоэтапной — но что есть жизнь киборга, как не выполнение поставленных задач?!
  
С ней мог бы поспорить Фанк. Он бы, наверное, сказал, что жизнь — это возможность видеть солнце, радовать людей и достигать совершенства в творчестве. Но в этот час он, сдавший еще один блок компромата по мафии, уступил мольбам Гаста, и тот шепотом отправил андроида обслуги за гитарой. Для конспирации гитара прибыла в коробке из-под кондиционера. Хиллари запер исследовательский отдел изнутри и по праву шефа отключил слежение.