"Фантастика 2024 -156". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)

Из «Ночного Мира» его выперли. «Стойким» на входе приказали — не впускать. Раскается, возьмется за себя — тогда посмотрим, а до той поры на молениях Клону не бывать.
Заодно Клона попросили удалиться и из дома. Технический колледж он окончил, профессия есть, возраст не детский — живи сам!
Клон поселился у такой же неприкаянной. подружки. Оба по пять раз на дню зарекались от дури, но один, поймав другого на нарушении зароков, тоже бросался за товаром. Так и жили…
  
Поэтому Клон Дурман обрадовался, когда под вечер к нему заглянул Фосфор. Виду Клон не подал, но в душе появилась надежда — вдруг обратно позовут?.. «Тогда все в помойку! Голову обрею, голым в „Ночной Мир“ пойду, на коленях поползу…»
— Впишешь на ночь? — Фосфор поставил сумку, тяжело стукнувшую об пол.
— Не вопрос, — надежда Клона поблекла, да и самочувствие ей не способствовало — ныли и туго гнулись суставы, давило в груди, тошно подтягивало живот. — Фос, если тебе кто скажет, что я брата по вере не пустил, — хрястни ему от меня в рыло.
— Я в розыске, — предупредил Фосфор, осматривая логово. Тут была женщина — вон ее тапочки с помпонами, вон брошен халатик…
— Все мы, — зевнул Клон, — в розыске у Костлявой Леди. Когда-нибудь она нас всех найдет.
Шмыгая ногами, он добрался до ветхого комбайна, снял с него тарелку, смел засохшие крошки, плюнул на крышку дисковода и, стерев какое-то пятно, пустил запись.
— Самое вовремя такое слушать.
 
 
Тошнит меня, тошнит
 
И в брюхе тяжело
 
Тот «колор», что я пил, —
 
Ужасное манхло.
 
Не хочется любить,
 
А хочется блевать.
 
А девочка опять
 
Зовет меня в кровать.
 
 
 
Манхло, манхло,
 
Весь мир — манхло.
 
И ты манхло,
 
И он манхло,
 
И я манхло среди манхла.
 
Ну и дела!
 
 
«Хлип, диск „Гриннин“, — механически отметил про себя Фосфор.
— Я в тяжелом розыске, — уточнил он.
Клон как не слышал — потряхивая патлами, притоптывал ногой.
 
 
На улицах темно,
 
На улицах разбой.
 
Опять кого-то бьют
 
Об стену головой.
 
Любить или убить —
 
Мне стало все равно.
 
Как в зеркало гляжу
 
Я в черное окно.
 
 
 
Манхло, манхло,
 
Весь мир — манхло…,
 
 
— Меня ищет контора А'Райхала.
Клон вроде бы прислушался, но не хотел отрываться от песни.
 
 
Я верил в благодать,
 
Но это все прошло.
 
Куда ни погляжу —
 
Кругом одно манхло.
 
В башке стучат часы,
 
Рука сжимает нож.
 
Смывайся — или ты
 
Живая не уйдешь
 
 
 
Манхло, манхло.
 
Весь мир — манхло…
 
 
— Ну и что? — Он даже не обернулся. — Ты мне брат, пришел ко мне — устраивайся. Места хватит.
— Твоя подруга не выдаст? Она могла видеть меня в новостях…
— Она одни моды смотрит и про то, как в Элитэ живут. И не стукачка по душе. Живи спокойно. Вот за соседей не ручаюсь — выродки.
— Спасибо, Клон. Я до утра — и пойду. А ты смотришься хуже, чем в песне. Крутит?
— Угу. Второй день уже, паршиво это. Похоже, мне обманку сунули — уж больно долго выворачивает. А до врача идти — дорогой околеешь.
— Хочешь терпозин?
У Клона вспыхнули глаза. Он выпрямился, вытер руки о рубашку.
— А есть? У тебя? Ты что — тоже начал?.. А где брал? Он не протезный?..
Заветную коробочку Клон ощупал и едва не облизал, любуясь фирменной маркировкой; Фосфор отобрал упаковку и сам выдавил Клону «шайбу» из блистера. Противно было наблюдать, как Дурман старательно разжевывает ее, как тщательно запивает, полоская рот, чтобы и крошка терпозина не пропала, а затем облизывает губы. Хлип пел про него.
— Ох. Ну, ты меня спас. — Клон растянулся на измятой, скомканной постели, блаженно прислушиваясь к ощущениям, — ломящие боли таяли, дышать становилось легче. Вообще терпозин — не наркотик. Им лечат неприятности на выходе. Но есть в терпозине дрянная особенность — если завысишь дозу, тебе все становится неохота и мимо. Ты не тянешься, а мертво висишь; ты весь неподъемный и прозрачный. Твои руки замирают на руле машины, на штурвале флаера, на рычагах экскаватора; пищит сигнал, включается автопилот, тебя бьют по щекам и спрашивают твое имя и фамилию. Некоторым нравится такое взвешенное состояние.
Начиная висеть, Клон без опасений глядел, как Фосфор раскладывает на полу тяжелые компактные детали. Вроде сборной мозаики, но получается двуствольная винтовка. Клон впадал в покой все глубже, а Фосфор, приладив лямки из шнура, убедился, что на плечах под плащом обе половины винтовки висят удобно, а защелки размыкаются на рывок средней силы. Состыковать стволы с прикладом — доли секунды. Он проделал это несколько раз.
— А за что тебя ищут? — спросил Клон уже вязким, непослушным языком.
— Я готовил теракт. И он удался.
— М-м-м-м. Уходить надо.
— Я должен сделать еще кое-что; потом уйду.
— Пути знаешь?
— Да. По манхлятникам, в обход видеокамер. Мое лицо заложено в систему мониторинга.
— Тебя кто-то умный учил… А то — беги сразу, не ищи приключений.
— Не могу. Они убили мою девушку.
— А-а-а-а-а. Это повод. То есть, — до Клона медленно дошло, — кого убили? Нашу, из храма?!
— Нет. Ее звали Лильен.
— Лиль… — Клон наморщился, с усилием открывая память. — Не знаю. Но угораздило тебя по-крупному, однако.
Вместо ответа Фосфор вновь щелкнул, соединяя половинки в цельное оружие, и вскинул винтовку к плечу.
— Я хочу помолиться. У тебя есть первый диск Пророка?
— Как же! — воспрял Клон, поднимаясь. — Чтоб у меня — и не было!..
Подарок! Увидеть, как молится Фосфор, — все равно что Друг к тебе зашел!..
Лента привыкла, что в доме звучат диски Энрика. Не удивлялась, когда Клон танцевал сам с собой, слабо и сипло вторя голосу из динамиков — голосу то бархатно-плавному, то страдающему, то гремящему так, что душа вздрагивала. Иногда, если песня врезалась в сознание, сливалась с ударами сердца — просила выключить, и тогда они скандалили. Но, войдя и увидев полуобнаженного парня, чьи длинные волосы разлетались вслед сильным поворотам торса, а руки плыли в воздухе, Лента загляделась, залюбовалась на него, в то же время чувствуя, что не к добру это все — песня, танец и музыка. Парень был — как воплощение горькой и славной судьбы, о которой пел Энрик.
 
 
Как я одинок!
 
Мой путь лежит в ночи.
 
Сколько я прошел?
 
А сколько еще идти?
 
Мой путь — наверх,
 
Он труден и жесток.
 
Там, где упаду, —
 
Вырастет цветок.
 
На столбе — цветы!
 
Здесь окончен путь мой.
 
На столбе цветы
 
С черной траурной каймой.
 
Задержите шаги
 
Там, где я изнемог,
 
И ступайте вперед.
 
Мне же — черный цветок.
 
 
Эрла Шварц, не менее чувствительная, но более проницательная, сказала бы: «Вот — совершенство, обреченное на гибель».