Последняя граница. Дрейфующая станция «Зет»

В 17.30 командир субмарины подошел к эхоледомеру и посмотрел через плечо Бенсона.
— Какова в среднем толщина ледяных полей? — спро-сил он доктора.
— Тринадцать — семнадцать футов, — ответил тот устало. — Пожалуй, ближе к семнадцати.
— Лейтенант Миллс? — сняв трубку, проговорил Суонсон. — Говорит командир. В каком состоянии торпеды, с которыми вы там возитесь? Работы закончены? Добро. Подготовиться к зарядке торпедных аппаратов. Продолжу поиск еще полчаса, а потом дело за вами. Да, правильно меня поняли. Попробуем пробить дыру в ледяном покрове. — С этими словами он повесил трубку.
— Семнадцать футов — толщина нешуточная, — задумчиво проговорил Ганзен. — Лед самортизирует, и девяносто процентов ударной силы будет направлено вниз. Как думаешь, командир, сумеем пробить ледяной покров толщиной в пятнадцать футов?
— Представления не имею, — признался Суонсон. — Пока не попробуем, не узнаем.
— Неужели никто не пытался сделать этого? — удивился я.
— Никто. Во всяком случае, в американском флоте. Возможно, у русских есть опыт в такого рода операциях. Однако, — сухо добавил он, — они не очень-то охотно делятся с нами информацией.
— Разве взрывом торпед не повредит корпус «Дельфина»? — спросил я. Намерения Суонсона были мне не по душе.
— Если это произойдет, то кораблестроителям придется нести немалые убытки. Торпеда управляется дистанционно, она взорвется лишь после того, как корабль удалится на тысячу ярдов. Ко всему ей придется пройти расстояние ярдов в восемьсот, прежде чем сработает устройство, которое поставит торпеду на боевой взвод. Мы развернемся носом к месту взрыва и, поскольку корпус корабля спроектирован так, чтобы выдержать значительные нагрузки, почти не ощутим удара.
— Очень тяжелый лед, — повторял Бенсон. — Тридцать, сорок, пятьдесят футов. Чрезвычайно тяжелый лед.
— Если торпеда взорвется под такой толщей льда, вряд ли отколется даже нижняя ее часть, — заметил я.
— Постараемся, чтобы этого не произошло. Найдем участок нормальной толщины, удалимся от него на тысячу ярдов, а потом выстрелим.
— Тонкий лед! — не закричал, а заорал благим матом Бенсон. — Тонкий лед. Отставить, чистая вода! Совершенно свободная ото льда вода!
Я сперва решил, что или в ледомере, или же в голове Бенсона «полетел» плавкий предохранитель. Однако у командира поста погружения и всплытия таких сомнений не возникло. Я уцепился за какой-то предмет, чтобы не упасть: субмарина круто накренилась на левый борт, ложась на обратный курс и сбавляя ход. Нужно было вернуться на то место, где Бенсон обнаружил полынью. Посмотрев на карту, Суонсон вполголоса отдал команду, огромные бронзовые винты закрутились в обратную сторону, врезаясь в воду, и подводный корабль замер как вкопанный.
— Как наши дела, док? — спросил командир.
— Чистая вода, — благоговейно произнес Бенсон. — Вижу четко. Полынья узкая, но мы в ней поместимся. Участок чистой воды значительной протяженности. Круто поворачивает под углом сорок пять градусов.
— Подвсплываем до ста пятидесяти футов, — произнес Суонсон.
Загудели насосы. Точно дирижабль, отрывающийся от земли, «Дельфин» начал плавно подниматься. Затем в течение короткого промежутка времени вода устремилась в балластные цистерны. Подъем прекратился.
— Поднять перископ, — приказал командир.
Труба перископа с шипением поползла вверх. Взглянув в окуляр, Суонсон жестом подозвал меня.
— Посмотрите-ка, — просиял он. — Такой красоты вы в жизни не видели.
Я последовал его совету. Если бы картину, представшую моему взору, удалось заключить в раму, вы бы ни за что ее не продали, будь она хоть кисти Пикассо. Но я понял, что имел в виду командир субмарины. По обоим бортам корабля возвышались черные громады, а между ними параллельно диаметральной плоскости субмарины тянулась полоса чуть посветлее, с зеленоватым оттенком. Это было разводье, образовавшееся в тяжелом льду.
Три минуты спустя мы оказались на поверхности Ледовитого океана в каких-то двухстах пятидесяти милях от Северного полюса.
 
Гигантские обломки сплоченного многолетнего льда вздыбились в виде фантастической формы хребтов высотой до пятидесяти футов, футов на двадцать выше ограждения мостика. Они находились так близко, что казалось, протяни руку — достанешь. Не то три, не то четыре ледяные горы тянулись в западном направлении. Дальше свет прожектора упирался в темноту.
На востоке мы не смогли разглядеть ничего: ветрозащитные очки мгновенно обледеневали. Наклонив головы и прикрыв ладонями глаза, мы успели заметить лишь полоску черной воды, которая начала затягиваться льдом.
Судя по анемометру, установленному на мостике, скорость ветра, с диким воем налетавшего на ограждение мостика и выдвижные устройства, составляла шестьдесят узлов. Шторм стал иным, чем был утром: это был уже не град, подхваченный ветром, то усиливавшимся, то ослабевавшим, а сплошная стена, метавшая острые дротики ледяных иголок, способных пробить насквозь самый толстый картон или вдребезги разбить стакан в ваших руках. Сквозь погребальное завывание ветра то и дело слышались какие-то скрипы, удары гигантских, весом в миллионы тонн, ледяных глыб, с гулом сталкивающихся между собой под воздействием штормового ветра и некой неведомой силы, возникшей за много сотен миль от нас. Эти массы льда наваливались друг на друга и разламывались на части, то громоздясь, образуя наслоения льдин, то с диким визгом расходясь, образуя при этом каналы чистой воды, тотчас начинавшей покрываться наледью.
— Мы с вами тронутые, что ли? Пойдемте вниз, — сказал мне на ухо Суонсон, с большим трудом сумевший перекричать эту адскую какофонию.
Вскоре мы оказались в сравнительной тишине центрального поста. Суонсон развязал шнурок капюшона, стащил с себя шарф, снял очки, закрывавшие его лицо. Посмотрев на меня, недоуменно покачал головой:
— А еще говорят об арктическом безмолвии. Клянусь небом, котельная — читальный зал по сравнению с этим «безмолвием». В прошлом году мы несколько раз всплывали среди пакового льда, но ничего подобного не видели. И не слышали. А ведь дело было тоже зимой. И холодина, и ветродуй, но не было такого случая, чтобы мы не спустились на лед и не совершили прогулку. Помню, я все еще удивлялся рассказам про полярных исследователей, которые по нескольку дней сидели в своих палатках и носа не высовывали наружу. Но теперь я понимаю, почему погиб капитан Скотт.
— Погода действительно мерзкая, — согласился я. — Насколько безопасно наше положение, командир?
— Кто его знает, — пожал плечами Суонсон. — Нас прижало ветром к западному краю полыньи, так что с правого борта остается футов сто пятьдесят чистой воды. Но вы же сами слышали и видели, что идет подвижка льда. Причем довольно мощная. Канал, в котором мы находимся, образовался меньше часа назад. Как долго он просуществует? Это зависит от геометрии льдов, но такие полыньи иногда могут исчезать довольно быстро. Корпус «Дельфина» достаточно прочен, но если нас придавит ледяной стеной массой в миллион тонн, ему не выдержать. Сколько часов или минут мы можем здесь находиться, одному Богу известно. Во всяком случае, как только остовая стена приблизится футов на девять к правому борту субмарины, сматываем удочки. Не стану вам объяснять, что бывает, когда корабль попадает в ледовый плен.
— Знаю. Его сплющивает, как консервную банку. Потом он несколько лет дрейфует по верхушке мира. Затем падает на дно на глубину две мили. Американской администрации это пришлось бы не по вкусу, командир.
— Полагаю, что вопрос о моем продвижении по службе был бы снят с повестки дня, — согласился Суонсон. — Думаю...
— Эй! — раздался клич из радиорубки. — Эй, подойдите сюда.
— Наверно, Забринский по мне соскучился, — буркнул командир. С этими словами он быстрыми шагами направился в радиорубку.
Забринский сидел вполоборота с улыбкой до ушей, в руке — наушники. Суонсон взял протянутые телефоны, послушал и кивнул.
— DSY, — проронил он. — DSY, доктор Карпентер. Мы их нашли. Запеленговали их? Лады. — Повернувшись к старшине-рулевому, Суонсон сказал: — Эллис, вызови штурманского офицера.