Последняя граница. Дрейфующая станция «Зет»

— И это называется не подвергать опасности жизнь моих людей? Это совершая вылазки по торосам в разгар зимы?
— О том, чтобы подвергать опасности жизнь ваших людей, не было и речи.
— Выходит, вы намерены искать станцию в одиночку? — Суонсон посмотрел себе под ноги и покачал головой: — Не знаю, что и сказать. Не то вы чокнутый, доктор Карпентер, не то единственный, кого и следовало послать на эту операцию. — Он со вздохом взглянул на меня: — То вы говорите, что нет никакой надежды, то заявляете, что готовы остаться здесь всю зиму. Вы меня извините, доктор, но у вас концы с концами не сходятся.
— Гордыня меня обуяла, — объяснил я. — Не люблю отказываться от дела, которое и начать еще не успел. Каково отношение американских моряков к таким вопросам — это мне неведомо.
Суонсон снова задумчиво посмотрел на меня. По его глазам я понял, что он верит мне не больше, чем муха пауку, пригласившему ее располагаться поудобнее. Американец с улыбкой сказал:
— Американских моряков не так-то просто вывести из себя, доктор Карпентер. Советую вам поспать пару часов, пока есть такая возможность. Если собираетесь идти пешком к Северному полюсу, вам это не помешает.
— А вы сами? Вы же всю ночь не сомкнули глаз.
— Я, пожалуй, подожду малость. — Кивнув в сторону радиорубки, он добавил: — Вдруг что-то новенькое сообщат.
— А что передает оператор? Сигнал вызова, и только?
— И еще просьбу сообщить свои координаты и пускать сигнальные ракеты, если есть такая возможность. Если что-то станет известно, тотчас дам вам знать. Спокойной ночи, доктор. Вернее, с добрым утром.
С трудом поднявшись, я направился в каюту Ганзена.
Царившая во время завтрака атмосфера в кают-компании была далеко не праздничной. За столом собрались все офицеры субмарины, за исключением дежурного офицера и вахтенного механика. Одни только что поднялись с коек, другие укладывались. Разговоров было почти не слышно. Даже заводной доктор Бенсон словно замкнулся в себе. И без слов было ясно: контакт с дрейфующей станцией не установлен. И это после пяти часов непрерывной работы! Всех охватило чувство тревоги и уныния; каждый сознавал, что вряд ли кто-то смог уцелеть на станции.
Ели не спеша, торопиться было некуда. Мало-помалу офицеры разбрелись, а доктор Бенсон ушел к себе в лазарет; командир минно-торпедной части лейтенант Миллс отправился проверять работу своих подчиненных, в течение последних двух суток трудившихся по двенадцать часов с целью устранить дефекты в неисправных торпедах. Третий офицер сменил Ганзена, еще трое отправились на боковую. В каюте осталось трое: Суонсон, Рейберн и я. Несмотря на то что командир корабля накануне не спал, у него был ясный взгляд хорошо отдохнувшего человека.
Едва стюард, Генри, принес еще один кофейник, в коридоре послышался топот ног, и в кают-компанию ворвался боцман. Дверь не слетела с петель лишь потому, что корабелы знают свое дело.
— Поймали! — закричал он, но затем, вспомнив, что нижним чинам, очутившимся в кают-компании, подобает соблюдать правила хорошего тона, поправился: — Мы их засекли, командир! Мы их засекли!
— Что! — мгновенно вскочил с места флегматичный с виду Суонсон.
— Мы установили радиоконтакт с дрейфующей станцией «Зет», сэр, — официально доложил Эллис.
Командир субмарины добрался до радиорубки раньше нас с Рейберном. Оба дежуривших оператора сидели приникнув к передатчикам. Один из них опустил голову, другой наклонил ее набок, словно в такой позе им было легче разобрать едва слышные сигналы, поступающие в головные телефоны. Один из них вновь и вновь машинально царапал на листке блокнота: DSY. Это был ответный позывной станции «Зет». Краешком глаза заметив командира корабля, он перестал записывать.
— Мы их поймали, командир. Сигнал очень слабый и неустойчивый, однако...
— Да плевать, что слабый! — забыв о субординации, воскликнул Рейберн. Как лейтенант ни старался унять возбуждение, в эту минуту он как никогда походил на школьника, «мотающего» уроки. — Пеленг! Вы ее запеленговали? Вот что важно!
 
Второй оператор вместе с креслом повернулся к говорившему. Я узнал в нем моего недавнего стража, Забринского. Радист с укором посмотрел на молодого офицера:
— Как же иначе, лейтенант! Первым делом и запеленговали. Сорок пять градусов, тютелька в тютельку. Иначе говоря, норд-ост.
— Спасибо, Забринский, — сухо проговорил Суонсон. — Сорок пять градусов и есть норд-ост. Как будто мы со штурманом не знаем. Координаты?
Пожав плечами, Забринский повернулся к напарнику — краснощекому, с бычьей шеей и сияющей лысиной:
— Что он сообщает, Кудрявый?
— Ничего. Абсолютно ничего, — произнес Кудрявый и посмотрел на Суонсона. — Раз двадцать я запрашивал его координаты. И все без толку. Выдает ответный позывной, и только. Вряд ли он нас слышит. Он, пожалуй, даже не знает, что мы его вызываем. Пишет непрерывно ответный, и все дела. Вероятно, забыл переключить рацию на прием.
— Это невозможно, — заявил Суонсон.
— С этим малым все возможно, — возразил Забринский. — Мы с Кудрявым сначала подумали, что сигнал слаб, потом решили, что оператор болен. Но мы ошиблись. Оказывается, радист-то он аховый, любитель, не иначе.
— Это можно определить? — поинтересовался Суонсон.
— Запросто... — Тут Забринский умолк и крепко вцепился в руку напарника.
— Слышу, — кивнул Кудрявый. И по-деловому добавил: — Радист сообщает: «Координаты неизвестны».
Никто ничего не ответил. То, что радист не знает свои координаты, не имеет никакого значения. Мы вступили в непосредственный контакт с ним, вот что главное. Рейберн кинулся в переднюю часть центрального поста. Я услышал, как он разговаривает по телефону с вахтенным на верхнем мостике.
— Вы говорили по поводу аэростатов. Тех, что на станции «Зет», — обратился ко мне Суонсон. — Какие они, незакрепленные или привязные?
— И те и другие.
— Как работают привязные?
— Прикреплены к лебедке нейлоновым тросом, размеченным на сотни и тысячи футов.
— Попросим их поднять привязной шар на высоту пяти тысяч футов, — решил Суонсон. — И вдобавок пустить сигнальные ракеты. Если они находятся в радиусе тридцати или сорока миль, мы увидим ракеты. Определив их высоту и сделав поправку на снос ветром, мы довольно точно определим расстояние... В чем дело, Браун? — спросил командир оператора, которого Забринский называл Кудрявым.
— Снова передают, — произнес Кудрявый. — Сигнал прерывистый, затухающий. «Ради Бога, торопитесь». Так и написали. Два раза повторили: «Ради Бога, торопитесь».
— Передайте вот это. — И Суонсон продиктовал радиограмму относительно аэростатов. — Только помедленнее.
Кивнув, Кудрявый начал передачу. В рубку вбежал Рейберн.
— Луна еще не зашла, — проговорил он торопливо, обращаясь к Суонсону. — Примерно на один-два градуса над горизонтом. Я захвачу на мостик секстант и возьму ее высоту. Велите им сделать то же самое. Таким образом мы получим разность широт. Зная, что станция находится по пеленгу сорок пять градусов, сумеем определить ее координаты с точностью до мили.
— Стоит попробовать, — отозвался командир субмарины и продиктовал Брауну еще одно сообщение.
Следом за первым Браун передал и второе. Ответа мы ждали целых десять минут. Я посмотрел на присутствующих и понял, что мысленно они не здесь, а за много миль отсюда. И они и я представляли себе, что находимся там, где дрейфующая станция.
Браун снова начал было писать, но вскоре перестал. Голос его звучал по-прежнему деловито, однако в нем слышались усталые нотки:
— «Аэростаты сгорели. Луна не наблюдается».
— «Луна не наблюдается», — повторил Рейберн, не скрывая разочарования. — Вот чертовщина! Должно быть, большая облачность. А может, пурга метет.
— Ни в коем случае, — возразил я. — На полюсе не бывает таких резких колебаний погодных условий. Метео-обстановка остается неизменной на площади в пятьдесят тысяч квадратных миль. Луна зашла. Для них, я имею в виду. Последнее счислимое место они определили на глазок. Причем весьма неточно. Должно быть, станция находится самое малое на сто миль дальше к норд-осту, чем мы рассчитывали.