Последняя граница. Дрейфующая станция «Зет»

Рейнольдс сморщился, когда почувствовал, как жидкая мазь впитывается в кожу, и его бросило в жар, даже на бровях выступили капельки пота. Доктор удовлетворенно хмыкнул.
— Что я вам говорил! Завтра станете как огурчик. Еще проглотите парочку этих белых таблеток, мой мальчик, и они окончательно снимут боль. И еще эту синюю. Она даст вам возможность заснуть. Если не заснете, то через десять минут действие мази прекратится. Уверяю вас, все лекарства быстродействующие.
Лекарства такими и оказались. Прежде чем заснуть, Рейнольдс еще услышал, как доктор опять ругал «этих чертовых коммунистов», когда спускался по лестнице. Он проспал почти двенадцать часов подряд.
 Глава 7 
 
Когда он проснулся, то увидел, что уже наступил вечер, но на этот раз окно занавесили и зажгли маленькую керосиновую лампу. Он проснулся сразу, как привык это делать, не двигаясь и не меняя позы. Его взгляд остановился на Юлии, которая смотрела на него так, как никогда до этого. Это продолжалось целый долгий миг. Она почувствовала, что он проснулся, и от неожиданности покраснела, убрав с его плеча руку, которой пыталась его разбудить. Он поднял руку и взглянул на часы, словно ничего особенного не заметил.
— Восемь часов! — Он резко сел в кровати, но не испытал, к своему удивлению, никакой боли.
— Вы себя лучше чувствуете, правда? — улыбнулась она.
— Лучше? Это чудо! — Он ощутил, что боль совсем исчезла, хотя спина и горела, будто в жару. — Сейчас восемь часов, — с сомнением повторил он. — Я проспал целых двенадцать часов!..
— Действительно, так. У вас и лицо стало выглядеть получше, — сказала она спокойно. — Ужин готов. Принести сюда?
— Я спущусь вниз через пару минут, — сообщил Рей-нольдс.
Так он и сделал. В маленькой кухне весело горел огонь в очаге. На столе уже был накрыт ужин на пятерых. Шандор и Янчи приветствовали его и были рады узнать, что чувствует он себя лучше. Они познакомили его с Козаком. Тот пожал ему руку, кивнул, улыбнулся и снова молча принялся за свой суп. Пока он ел, не сказал ни одного слова, уткнувшись в тарелку, и Рейнольдс поэтому видел лишь его черные мадьярские волосы, зачесанные назад. Лишь когда он проглотил последнюю ложку, поднялся, бросив пару слов Янчи, и вышел, Рейнольдс успел рассмотреть его открытое красивое юношеское лицо с плохо скрываемым выражением злости на нем.
Это выражение явно предназначалось ему, Рейнольдсу, на этот счет у него не оставалось никаких сомнений. Через секунду после того, как за ним захлопнулась дверь, на улице взревел мотор мощного мотоцикла, который стремительно удалился. На улице опять стало тихо. Рейнольдс поглядел на сидевших за столом.
— Пожалуйста, не могли бы вы мне объяснить, что я такого сделал, что ваш молодой друг просто пытался испепелить меня взглядом?
Он взглянул на Янчи, но тот был занят разжиганием своей трубки. Шандор смотрел в огонь, задумавшись о чем-то. Наконец ему весьма раздраженно все объяснила Юлия. Она это делала с таким недовольством, которое обычно ей было не свойственно, что Рейнольдс удивленно на нее взглянул.
— Очень хорошо. Если эти два труса не хотят вам все объяснить, то, видимо, придется это сделать мне. Козак раздражен одним вашим присутствием здесь. Видите ли... он... ну... он считает, что он меня любит. Меня, которая старше его на целых шесть лет!
— Что такое шесть лет, в конце концов, — рассудительно сказал Рейнольдс, — если вы...
— О, помолчите! Однажды ночью он допил оставленную Графом бутылку вина и признался мне в любви. Я удивилась и смутилась, но он такой милый мальчик, что мне не хотелось огорчать его. Поэтому по глупости я что-то сказала, вроде того, что надо подождать, когда он под-растет... Он был в бешенстве...
Рейнольдс удивленно поднял бровь.
— Что все это... о чем, собственно, речь?..
— Не ведите себя, как ничего не понимающий... Он думает, что вы... ну... его соперник в борьбе за мою благосклонность.
 
— Пусть победит лучший, — торжественно произнес Рейнольдс.
Янчи поперхнулся дымом трубки, а Шандор прикрыл лицо своей массивной ручищей. Однако каменное молчание, главы застолья заставило Рейнольдса подумать о том, что предмет для остроумия мог бы быть и какой-нибудь другой. Молчание затянулось. Он постарался выглядеть непринужденно и взглянул на Юлию с любопытством, не обнаружив на лице девушки ни гнева, ни смущения, которые он ожидал увидеть в ответ на свою шутку. Юлия прекрасно владела собой. Она уперлась подбородком в ладонь и рассматривала Рейнольдса задумчиво и чуть насмешливо, что его несколько обескуражило. Не впервые ему приходилось напомнить себе, что в высшей степени глупо недооценивать дочь такого человека, как Янчи.
Наконец она встала из-за стола, чтобы убрать посуду. Рейнольдс обратился к Янчи:
— Насколько я понимаю, мы слышали, как уехал Козак. Куда он отправился?..
— В Будапешт. У него там назначена встреча с Графом на окраине города.
— Что?.. На таком огромном и мощном мотоцикле, мотор которого слышен за мили вперед? И в такой броской одежде, которая каждому мозолит глаза тоже с немалого расстояния?..
— Это всего лишь легкий мотоцикл. Козак просто недавно снял глушитель, чтобы как можно больше людей знало о его приближении... В нем сильно развиты тщеславие и юношеский максимализм. Однако громкий звук его мотоцикла и яркость одежды для него являются лучшей защитой. Он так выделяется, что никому даже и в голову не придет в чем-либо его заподозрить.
— Сколько времени он будет добираться до Будапешта?
— По хорошей погоде ему потребуется на весь путь туда и обратно немногим больше получаса. Мы всего-то находимся в километрах пятнадцати от города. Но сегодняшним вечером, — Янчи на миг задумался, — ему может понадобиться на это часа полтора.
Ему в действительности потребовалось два часа. Незабываемых два часа, которые когда-либо приходилось про-водить Рейнольдсу. Янчи почти все время говорил. Рейнольдс понимал, что ему повезло, и потому внимательно слушал: когда еще представится такая возможность, а скорее всего — уже больше никогда. Настроение поговорить, как понимал Рейнольдс, редко посещало такого человека. Самый замечательный, самый необыкновенный из всех встречавшихся когда-либо Рейнольдсу в его опасной жизни; разве лишь его второе «я», Граф, может считаться столь же необыкновенным. Все прочие люди на их фоне как бы теряли свою индивидуальность и казались незначительными. Все эти два часа Юлия просидела рядом с ним. Озорного выражения лица и чистого смеха, характерных для нее, как не бывало. Она сидела хмурая, неулыбчивая, какой, по представлениям Рейнольдса, она просто не могла быть. Она неотрывно глядела в отцовское лицо, иногда переводя взгляд на его изуродованные руки. У Рейнольдса создалось впечатление, что она стремится запомнить каждую черту отцовского лица, чтобы никогда их не забыть. Рейнольдс, вспоминая странное обреченное выражение ее глаз в грузовике прошлой ночью, чувствовал, как необъяснимое предчувствие беды охватывает его. Потребовалось приложить значительное усилие, чтобы стряхнуть с себя это ненормальное ощущение, эту сверхъестественную чепуху.
Янчи же продолжал говорить вовсе не о себе, а о своей организации и методах ее работы, когда это было необходимо. Единственный конкретный факт, который узнал Рейнольдс из этого вечернего разговора, был тот, что «штаб-квартира» Янчи находится не здесь, а в домике фермера, среди невысоких холмов между Жомбатели и озером Нозидлер, невдалеке от австрийской границы. Это единственный участок границы, привлекающий большинство из тех, кто бежит на Запад. Зато Янчи говорил о людях, о сотнях людей, которым он, Граф и Шандор помогли добраться до безопасного места. О надеждах, страхах и ужасах этого мира. Он говорил о мире, о своей надежде на мир во всем мире, о своем глубоком убеждении, что мир восторжествует на планете, если хотя бы один хороший человек из тысячи будет над этим трудиться. Он говорил об ошибках воображаемых оппонентов, будто в мире есть еще что-то столь же важное, над чем стоило бы работать. Говорил о коммунистах и некоммунистах, о различии между ними, которое придумывают недалекие люди. Он говорил о нетерпимости и умственной ограниченности тех, кто несомненно знал, что люди неизбежно различаются по своему рождению, по убеждениям, по взглядам и религии. Они знают, что Бог говорил о людях как о братьях своих ближних, но это довольно слабое суждение. Он говорил о трагедии представителей различных вероисповеданий, беспрекословно считавших, что их вера — единственный верный путь на этой земле. Он говорил о различных сектах, претендующих на «охрану» врат в Рай, не допускающих туда никого из инакомыслящих. Он говорил о трагедии своего народа, который совершенно искренне хотел, чтобы и все другие прошли во врата Рая, хотя на деле таких врат не существовало.