Последняя граница. Дрейфующая станция «Зет»
Мы с Ганзеном переглянулись. Нервная нагрузка оказалась велика для него, и наш Старик рехнулся. Перехватив наши взгляды, Суонсон расхохотался, но хохот тотчас превратился в судорожный кашель: коммандер вдохнул слишком много отравленного воздуха. Кашлял он долго, но наконец успокоился.
— Поделом мне, — проговорил он с трудом. — Но у вас были такие физиономии... Как вы полагаете, доктор, почему я приказал открыть все водонепроницаемые двери?
— Понятия не имею.
— Джон?
Ганзен покачал головой. Насмешливо посмотрев на старпома, Суонсон проговорил:
— Свяжись с машинным отделением. Пусть запускают дизель.
— Есть, сэр, — машинально произнес старший офицер, но с места не сдвинулся.
— Лейтенант Ганзен решил, что мне нужна смирительная рубашка, — заметил Суонсон. — Лейтенанту Ганзену известно, что, когда субмарина находится в подводном положении, запускать дизель можно лишь в том случае, когда лодка идет под шноркелем. А это сейчас невозможно, поскольку мы находимся подо льдом. Ведь дизель поглощает не только воздух в машинном отделении, но и тот, который имеется в корабельных помещениях. Что и требуется доказать! Под большим давлением мы подаем сжатый воздух в носовую часть корабля. Чистый, свежий воздух. Запускаем дизель, расположенный в кормовой части субмарины. Сначала он будет работать с перебоями из-за низкого содержания кислорода в этой ядовитой дряни, но все-таки будет. Он выкачает большую часть отравленного воздуха, выхлопные газы пойдут за борт. При этом в кормовой части субмарины атмосферное давление уменьшится и туда устремится чистый воздух из носовых помещений. Делать это раньше было бы самоубийством. Ведь пока пожар не был ликвидирован, подача кислорода лишь усилила бы пламя, и потушить его стало бы невозможно. Но теперь мы вправе это сделать. Дизель мы запустим всего на несколько минут, но и этого будет вполне достаточно. Вы согласны со мной, лейтенант Ганзен?
Ганзен был вполне согласен с командиром, но сказать об этом не успел. Он уже вышел из помещения центрального поста.
Прошло три минуты. Из-за двери, выходившей в коридор, расположенный над реакторным отсеком, послышалось характерное покашливание дизеля. Оно тотчас заглохло, потом возникло вновь. Впоследствии мы узнали: для того чтобы запустить дизель, механикам пришлось израсходовать несколько баллонов с эфиром. Минуту-две дизель работал неустойчиво, с перебоями, и, казалось, никаких изменений к лучшему не предвидится. Но затем буквально у нас на глазах клубы дыма, освещаемые единственной лампочкой, стали рассеиваться и устремляться к коридору, ведущему в дизельный отсек. Из углов центрального поста поднялся и поплыл в коридор осевший там дым. Подаваемый в носовые отсеки свежий воздух стал словно поршень выталкивать дым, скопившийся в коридоре возле кают-компании, в помещение центрального поста, где атмосферное давление уменьшилось.
Через несколько минут произошло чудо. Дизель стучал теперь гораздо увереннее: вслед за задымленным воздухом в воздухосборник стала поступать воздушная смесь с повышенным содержанием кислорода. На смену дыму в центральный пост из носовых помещений начал проникать сероватый туман, который и дымом-то нельзя было назвать. Вернее, это был не туман, а воздух с высокой концентрацией спасительного кислорода — воздух, в котором количество двуокиси и окиси углерода было теперь ничтожным. Во всяком случае, так нам показалось.
Глядя на членов экипажа, я не верил своим глазам. Казалось, по кораблю прошел кудесник и каждого коснулся волшебной палочкой. Потерявшие сознание люди, которым через полчаса суждено было умереть, начали шевелиться, кое-кто открыл глаза. Больные, обессилевшие, исстрадавшиеся моряки, до этого лежавшие или сидевшие на палубе с видом полнейшего отчаяния, выпрямились, а то и встали. На лицах их появилось почти комическое выражение изумления и недоверия. Жадно вдыхая больными легкими воздух, они с удивлением убеждались, что это вовсе не отравленная, а чистая, богатая кислородом смесь. Люди, смирившиеся было с неизбежной смертью, недоумевали, как могла прийти им в голову столь нелепая мысль. В действительности качество сжатого воздуха оставляло желать много лучшего, и в акте приемки следовало отметить этот факт, однако в ту минуту нам казалось, что даже напоенный ароматом сосен горный воздух нельзя было сравнить с тем, чем мы дышали.
Суонсон внимательно следил за датчиками, регистрировавшими давление воздуха в помещениях субмарины. Постепенно оно достигло нормального уровня, затем начало падать. Командир распорядился подать сжатый воздух под более высоким давлением, и, когда атмосферное давление снова стало нормальным, он приказал выключить дизель и закрыть вентили подачи сжатого воздуха.
— Коммандер Суонсон, — изрек я, — если вы когда- нибудь решите стать адмиралом, в любой момент можете обратиться ко мне за рекомендацией.
— Благодарю, — улыбнулся он. — Нам просто повезло.
Конечно, нам повезло, как везет всем, кому довелось плавать под командой Суонсона.
Послышался шум насосов и моторов: это Картрайт пытался вдохнуть жизнь в энергетическую установку. Всем было известно, что когда запасная батарея разряжена, то занятие это рискованное, но почему-то каждый был уверен, что Картрайт сумеет запустить установку. Слишком уж много мы вытерпели, чтобы допустить даже мысль о возможной неудаче.
Так оно и вышло. Ровно в восемь утра Картрайт позвонил и доложил, что подал пар в сопла турбин и что «Дельфин» снова на ходу. Новость меня обрадовала.
Три часа субмарина шла малым ходом. Тем временем на полную мощность работала установка для кондиционирования воздуха: следовало восстановить нормальные условия на борту корабля. После этого Суонсон увеличил скорость хода до половины экономической. Идти с большей скоростью командир группы главных двигателей считал небезопасным, ведь не все турбины были исправны. Поскольку с правой турбины высокого давления содрали изоляцию, Картрайт использовал лишь малую часть ее мощности. Таким образом, чтобы покинуть район паковых льдов и добраться до чистой воды, нам требовалось гораздо больше времени, чем обычно. Однако во время выступления по корабельной трансляционной сети командир заявил, что если граница паковых льдов не переместилась дальше чем на несколько миль, то около четырех часов следующего утра мы должны оказаться в открытом море.
К четырем часам пополудни члены экипажа, работая посменно, сумели очистить турбинный отсек от мусора и пены, скопившихся в нем за долгую ночь. После этого командир субмарины, оставив на вахте минимальное количество людей, отправил остальных отсыпаться. После того как радостное возбуждение спало, как моряки с невыразимым облегчением вздохнули, поняв, что им уже не грозит смерть от удушья в стальном гробу под толщей льда, наступила реакция. Долгая бессонная ночь, часы изнурительного труда в металлических джунглях турбинного отсека, бесконечное ожидание смерти (ведь все были уверены, что впереди гибель), ядовитые газы, заставлявшие всех их претерпевать страдания, — все это вместе взятое легло на них тяжким грузом, подорвав их душевные и физические силы. Вот почему члены экипажа были в крайней степени изнеможения и, как только коснулись коек, уснули словно убитые.
Сам я не спал. Было не до сна. Я думал о том, что, по существу, по моей вине, недосмотру или из-за моего упрямства субмарина и ее экипаж оказались в почти безвыходном положении. О том, что скажет мне коммандер Суонсон, узнав, как много я от него утаил и как мало ему сообщил. Но раз я так долго держал Суонсона в неведении, ничего не произойдет, если я помолчу еще немного. И утром успею рассказать командиру все, что мне известно. Любопытно, мягко выражаясь, будет увидеть его реакцию. Возможно, Суонсон и наградит медалями Ролингса, но у меня было предчувствие, что мне медали не достанутся. Во всяком случае, после того, что я ему сообщу.
Ролингс. Вот кто был нужен мне. Найдя моряка, я поделился с ним своими мыслями и попросил его пожертвовать несколькими часами сна. Как всегда, Ролингс охотно пошел мне навстречу.