Игры Эн Ро Гримм (СИ)

Джек запрокинул голову. 
Небо за переплетением чёрных дубовых ветвей напоминало витраж. Чистое пение флейты, дребезжание бубна, гнусавый гул инструмента, похожего на волынку, смех, топот, звяканье кубков и разговоры – всё словно было очень далеко. 
– Не видел. Но я специально и не искал, если честно, меня сразу утащили плясать. 
– Ширла была странная, – произнёс Сирил. Теперь уже казалось, что он нарочно избегает смотреть Джеку в глаза… да что там, просто в его сторону. – Она показалась мне очень грустной и подавленной. Если бы мы были дома… в нормальном мире, то я бы отправил её к психотерапевту. 
«Звучит тревожно… А я и не обратил внимания». 
– Думаю, Жюли проследит за тем, чтобы с ней ничего не случилось, – ответил Джек, утешая больше себя самого, а потом поднялся. – Но вообще, наверное, стоит найти её и убедиться, что всё в порядке…
Он не успел сделать и шага, когда почувствовал, что плащ натянулся.
Сирил держался кончиками пальцев и по-прежнему не смотрел на него, но хватка была цепкой. 
– Не уходи, – попросил он тихо. – Посиди ещё.
– Ладно, – согласился Джек, чувствуя себя совершенно обескураженным. – Давай посидим.
И он опустился обратно на скамью.
Молчали они… пожалуй, долго. Время как будто текло мимо них – летело ввысь ворохами искр, растворялось в аромате вина и в дыму. Музыка накатывала волной и отступала, как прилив. Угасала, окончательно сходя на нет, полоса заката над горизонтом. 
Становилось холоднее. 
А потом Сирил сказал:
– У меня день рождения, наверное.
Джек вздрогнул, отмирая:
– Наверное?..
– Ага, – кивнул он. – Жюли сказала, что это ночь зимнего солнцестояния. Ей виднее, у меня как-то не задалось с местным календарём… Значит, двадцать первое или двадцать второе декабря. У меня день рождения двадцать второго.
Он склонил голову чуть ниже, обнимая собственные колени немного сильнее.
Тёмные ресницы дрожали.
– И… сколько тебе исполняется? 
– Формально двадцать четыре, – усмехнулся Сирил, обнажая белые зубы. – На самом деле двадцать. Наверное, – повторил он. – Не знаю. Джек, я… я запутался. 
Это относилось к чему угодно, только не к календарю. Горло точно перехватила невидимая рука. 
– Я тоже чувствую себя потерянным иногда, – признался Джек. И добавил: – Если честно, довольно часто. Гм… С днём рождения? 
– Если ты сейчас начнёшь желать мне здоровья, счастья и долгих лет, я достану арбалет. 
– Тогда не буду, – фыркнул Джек. – У тебя листок в волосах, кстати. – Сирил недовольно тряхнул головой. – Увы, он всё ещё там.
– Ну так достань сам.
И Сирил повернул голову, ловя его взгляд – впервые с начала разговора. 
«Что-то должно произойти, – подумал Джек оторопело. – Что-то должно измениться». 
Он осторожно протянул руку, точно боялся спугнуть мотылька, и смахнул в сторону жухлый лист в нитках паутины. Часть паутины осталась на волосах, и пришлось прикоснуться к ним ещё раз, и ещё, а потом он просто не сумел остановиться. У Сирила были гладкие чёрные волосы, чуть вьющиеся, блестящие и очень тонкие; на ощупь – как прохладный шёлк. 
«Сирил оторвёт мне руку и будет прав».
Но Сирил просто смотрел в упор, позволяя гладить себя по голове – так, словно сейчас, в эту длинную-длинную ночь, жаждал заполучить хоть немного тепла и доброты. Хоть какого-то; хоть от кого-то. 
Когда Джек задел кончиками пальцев его шею, он резко отвернулся, а потом подхватил бокал с остывающим глинтвейном и торопливо пригубил.
– Слишком сладко, – поморщился он. 
– Тогда не пей.
– Вот только не указывай мне, что делать.
У Джека горели пальцы, точно он погладил свечу. Сирил цедил вино мелкими глотками, а потом, не выпив и половины, вдруг вскочил, раскрыл сумку и вытащил скрипичный футляр. Приладил скрипку к плечу – и резко зашагал к световому кругу от костра, наигрывая что-то знакомое, бодрое, игривое.
– Рил, – узнал Джек ритм. И улыбнулся невольно: Сирил вклинился в толпу пляшущих и почти сразу же увлёк мелодией, он шёл – и за ним шли, как за крысоловом с волшебной дудочкой. – Надо же. Кое-кто у нас полон сюрпризов. 
 
Сирил, точно услышав его, обернулся – и скорчил какую-то гримасу. Может, показал язык, издали, против света, видно не было… Джек фыркнул и из дурацкого озорства подхватил наполовину полный кубок и пригубил.
«Надо же, и правда сладко». 
Он прикрыл глаза, отдаваясь звукам и запахам южной ночи, её блаженной прохладе. Иногда налетал ветер, слабый-слабый, и шарахался где-то в верхушке дуба. У корней шиповника возились мыши. Шёпоты, наполняющие обычно деревню, притихли и слились с праздничным гулом голосов – и с музыкой.
…Джек не сразу понял, что рядом с ним на лавке кто-то сидит, а когда открыл глаза и разглядел этого кого-то, то с трудом подавил желание юркнуть под шиповник, мышам, и затихнуть. 
Высокий широкоплечий мужчина – ростом под два метра, пожалуй, облачённый в красное и серое… С узкой талией и красивыми кистями рук, которые можно было бы назвать даже изящными, если б не величина. У него было волевое лицо с резкими чертами, в которых просматривалось что-то дикое; нос с лёгкой горбинкой, тёмные губы с приподнятыми уголками, точно в злой усмешке. И глаза: пылающие, как уголья, под густыми ресницами. 
Волосы – как венозная кровь, длинные, до середины спины, и топорщились, как нечёсаная кудель, как медная проволока. 
Короны, правда, не было, но Джек узнал его и без неё.
– Неблагой из Эн-Ро-Гримм, – произнёс он легкомысленно и поболтал ногами в воздухе, благо высота лавки это позволяла. – Сюрприз так сюрприз. Угостишься?
И – подвинул к нему второй кубок с глинтвейном, полный. 
– Отчего нет, – ухмыльнулся тот, показывая заострённые клыки, по-звериному крупные. – Люблю вежливых и гостеприимных. 
Джек дождался, пока Неблагой пригубит вино, а потом сказал, холодея от собственной наглости:
– При всём уважении, по-моему, ты больше всего любишь веселье. 
Неблагой запрокинул голову и расхохотался, почти беззвучно; смех его ощущался как порыв ветра, одновременно раскалённого и ледяного. 
Джека бросило в дрожь. 
– Смелых я тоже люблю, – сказал Неблагой, отсмеявшись. – Ну, пока вы не нарушаете правила, бояться меня нечего. Портить Игру я не стану. А с великаном вы управились хорошо. Славно вышло. 
Он умолк. В голове у Джека крутились десятки вопросов, разной степени нахальства, но ни один не казался достаточно уместным, чтобы его озвучить. Вместо этого он зачем-то произнёс:
– Я никому не скажу, что ты приходил. 
– Посмотрел бы я на это, – улыбнулся-оскалился Неблагой, склоняя косматую голову. Он смотрел на костры, на пляшущих; слушал, как скрипка выводит танцевальную мелодию, дерзкую и настырную, и отчего-то казалось, что праздник ему действительно по нраву. – Не жалеешь, что отдал арфу королеве?
«Он назвал Жюли королевой». 
– А должен?
– Если она использует её правильно, то обретёт могущество, достаточное, чтоб сокрушить всех остальных, – ответил Неблагой, испытующе глядя на него. – Силу карать и миловать по своему желанию, в любом уголке этих земель.
– Ну, если «миловать» входит в опции, то я спокоен, – ответил Джек и снова поболтал ногами. Рядом с Неблагим он ощущал себя мальчишкой, а не взрослым мужчиной. Не на честные двадцать семь, из которых он бродяжничал пять лет, а на легкомысленные и беззаботные семнадцать. – Это ведь Жюли. 
– Дурень, – усмехнулся Неблагой. – Тебя помани обещанием дома, родного очага – ты и готов… Смотри не обманись. 
Возможно, это было попыткой стравить… но не выглядело ей. И из-за этого Джек чувствовал себя неловко, потому что ненавидеть хозяина земель Эн Ро Гримм не получалось, хотя надо было.
И бояться тоже.
– Я не пойму тебя. Ты зло? – спросил он прямо и с запозданием прикусил язык.
Но, как ни странно, Неблагой не рассердился, только стал вдруг очень серьёзным – и тихонько ткнул Джека когтем в лоб: