Игры Эн Ро Гримм (СИ)

– Симон отдыхает, не будем его будить, – мисс Рошетт заговорщически приложила палец к губам. – Вам с сахаром или без? Хороший чай с сахаром, конечно, не пьют, но я как-то люблю сладкое, видно, стариковская привычка. 
Джек послушно сел на краешек полосатого дивана и сглотнул, ощущая слабое головокружение. 
– М-м… А можно с яблоком? В смысле, с билетом?
Мисс Рошетт посмеялась, но яблоко порезала. 
Чай был золотистый. Он благоухал не только мятой, но и всем пьяным майским разнотравьем, буйным цветением, предвкушением долгого сладостного лета… От каждого глотка становилось сперва тепло, а потом нёбо окутывала дразнящая прохлада. Купе покачивалось; за окном клубился туман. 
Джек задремал совсем ненадолго, только веки сомкнул, как поезд уже начал тормозить. 
– Сейчас будет Лэнгтон, – вполголоса заметила мисс Рошетт, глядя в сторону. – Будете выходить, юноша? 
В глазах потемнело. 
«Надо же, – подумал Джек ошарашенно. – Такой простой вопрос и столько боли». 
Он вспомнил сразу так много и так полно, что на мгновение стало невозможно дышать. Раннее-раннее детство, зелёный склон холма за особняком, рыжие волосы матери и её тихий смех – или сердитый голос, когда она его звала, одуревшего и заигравшегося; бесконечно серое осеннее небо, чёрные зонтики и чёрные костюмы, заунывный звон и звук, с которым тяжёлые, размокшие шматки земли падают на деревянную крышку; отцовские руки, такие большие на фоне его собственных ладоней, и библиотеку, и бесконечные арки школьных коридоров, и холодные аудитории, запах табака на пальцах, и благодарственные письма… и снова чёрные зонтики, целое море.
А ещё – то опустошающее чувство, когда вокруг полно людей, но всё-таки ты один.
Потому что они считают тебя кем-то другим. 
Не видят тебя.
– Я… – Джек сглотнул. – Нет. У меня ничего нет Лэнгтоне. 
Поезд замедлился ещё, потом ещё, пока не остановился окончательно.
Мисс Рошетт подняла взгляд. Глаза у неё сияли мягкой потусторонней зеленью. 
– Уверен? Минутка-то на раздумья, пожалуй, у тебя есть. 
– Думаю, что мне лучше поехать дальше. 
Ему тяжело было произнести эти слова, но потом резко стало легче, словно оборвалась невидимая связь. Мисс Рошетт кивнула понимающе; он поднял свою чашку, почти пустую, и сделал маленький-маленький глоток холодного чая. 
Вздрогнув всем составом, поезд стронулся с места – и покатил быстрее и быстрее. 
Потом было ещё несколько остановок, какие-то покороче, какие-то подлиннее. Несколько раз мерещилось, что за окном начинает разгораться рассвет, но то это оказывался большой костёр, то полная луна, то окна очередного небоскрёба… Джек снова задремал, а очнулся оттого, что мисс Рошетт деликатно трясла его за плечо:
– Юноша, вам пора.
– Уже? – сонно ответил он, с трудом продирая глаза. – То есть спасибо, я хотел сказать – спасибо. 
Она ответила не сразу; уголки губ у неё дёрнулись вниз. 
– Надеюсь, ещё увидимся. 
Поезд остановился в поле, у большого камня, в котором было высечено грубоватое подобие ступеней. Ёжась от холода, Джек спустился. Метёлки травы, отжившей своё, доставали ему – с его-то завидным ростом – до середины груди; бесконечное серое море, колючее, шелестящее, мёртвое. Сильно пахло сырой землёй и самую малость гарью, как если бы кто-то неаккуратно погасил свечу. Поезд исчез без малейшего звука, стоило только отвести от него взгляд, а вместе с поездом и камень.
Осталось только тёмное небо – ни единой звезды, серая мёртвая трава и еле заметная тропинка, петляющая из стороны в сторону. 
– Похоже, что мне туда, – пробормотал Джек, приподнимая воротник повыше; ветра не было, но теплее от этого не становилось. – Интересно, а я точно не сплю?
Поверить в то, что всё вокруг – лишь сон, было очень соблазнительно. Однако уши без шапки мёрзли уж слишком реально, и сухие метёлки кололи ладонь по-настоящему, и земля вполне натурально пружинила под ногами. На секунду Джек прикрыл глаза, вспоминая все те странности, которые обычно, всю ту прежнюю жизнь, предпочитал не замечать: пятна-тени, иногда обращающиеся в крыс; дороги, что становились короче, если очень захотеть; башню с часами в Форесте, которая показывалась лишь избранным; грустную девушку без лица в Сейнт-Джеймсе, которая продала ему круассан на вынос и тихо попросила не задерживаться в городе; лисий хвост у одного респектабельного чиновника, счастливый клевер, который отец хранил в своей записной книжке, собственную везучесть, наконец… А когда открыл глаза, то уже знал наверняка, что всё взаправду.
 
– Всё правда, – выдохнул он, распрямляя плечи. – А значит, надо идти вперёд.
– А ты сообразительный, – с одобрением заметил кто-то. Голос был не мужской и не женский, скорее, детский, но притом грубоватый. – Пойдём-ка, дружок. Времечко поджимает. Эй, ну ты чего озираешься? На меня смотри!
За штанину дёрнули сначала слабо, затем более требовательно, и только тогда Джек догадался опустить взгляд. 
Сердце ёкнуло.
У его ноги стоял маленький, очень тощий человечек, одетый в паутину, жёлтые листья и сизый мох. Кустистые брови беспрестанно дёргались; правой рукой человечек держал крошечный тусклый фонарь, а левой – упирался себе в бок. Большеватый рот был полон острых, мелких зубов, а круглые чёрные глазищ отливали краснотой, как у дикого зверька. 
– Э-э… Доброй ночи? – осторожно произнёс Джек, раздумывая, присесть ли из вежливости, чтоб слишком уж не нависать над незнакомцем, или проявить осторожность и наоборот отступить на шаг-другой.
– «Доброй ночи»! Э! – передразнил его человечек, кривляясь. Потом с досадой заломил колпак и плюнул себе под ноги. – Ноги у тебя, погляжу, длинные, так чего ж на месте топчешься? Идти-то – не ближний свет! Не ближний!
И он тоненько, гадко рассмеялся – так, что никаких сомнений не осталось в том, что конечный пункт маршрута нормальному человеку вряд ли понравится. 
Но выбора особенно не было.
– Пойдём, – согласился Джек. И, подумав, добавил: – Тебя подвезти? Ноги, как ты заметил, у меня длинные. И, кстати, хочешь яблоко? 
Коротышка на мгновение замер… а потом улыбнулся, широко и зубасто:
– А ты ничего так, умный. Какое яблоко? Покажи! Это не хочу, дай другое… Ну-ка, подсади меня на плечо… Та-ак, а теперь поворачивай – и давай-ка шагай вон туда!
Идти, пока над ухом кто-то хрустит и чавкает яблоком, роняя кусочки, сомнительное удовольствие. Но всё-таки это веселее, чем в одиночку топтаться посреди сухого поля, а потому Джек постарался взбодриться. Провожатый его оказался разговорчивым и охотно отвечал на вопросы; так удалось узнать, что земли вокруг называются Эн Ро Гримм, и хозяина их зовут так же, а иногда называют Великим Неблагим, и как раз к нему-то они сейчас и направляются.
– Хозяин, видишь ли, любит игры, – добавил коротышка. – И особенно – игры с людьми, хе-хе… Ну-ка, тут поверни, прямо нам не надо, если только ты не собираешься прикорнуть маленько в болоте, хе-хе-хе. 
Таких счастливчиков, как Джек, было с полсотни, как охотно сообщил провожатый. По его словам, «хозяин» начинал присматривать себе гостей за несколько лет до «большой игры», выбирая тех, кто потерян и забыт, кого одолевают несбыточные желания, кто жаждет чуда – и неважно, какой ценой. 
– А ещё он любит художников, музыкантов, поэтов и колдунов, вот их-то, пожалуй, особенно, – доверительно сообщил маленький человечек. И требовательно ущипнул Джека за ухо: – Ты-то кто будешь? 
– Никто, – честно ответил он. Вопрос, признаться откровенно, поставил его в тупик: не считать же за колдовской талант умение выигрывать в любой азартной игре? – Простой бродяга, наверное. 
Человечек поёрзал на плече, как показалось, с сочувствием.
– Да-а, – протянул он. – Нелегко же тебе придётся. 
Развилок на тропинке хватало, но каждый раз провожатый безошибочно указывал нужный поворот. В одиночку Джеку явно пришлось бы нелегко: некоторые ответвления заканчивались у пропасти, в болоте или в колючих зарослях, где можно оставить не только половину куртки, но даже и половину шкуры. Наконец тропинка вильнула как-то особенно хитро – и нырнула под холм, под каменную арку, поросшую мхом.