Игры Эн Ро Гримм (СИ)

– О чём… говорить?
– О чём хочешь. Главное, чтоб я знал, когда надо снова использовать это, – и побелевшие пальцы, сжимающие колокольчик, плавно двинулись влево, затем вправо.
Дзинь!
Звук, высокий и чистый, прокатился по телу тёплой волной. Джек вздрогнул, прерывисто выдохнул… и начал рассказывать. 
О том, как холодно бывает ехать в грузовом вагоне зимой, особенно если перегоны между городами большие, и нет остановок, чтобы выйти, погреться или купить себе горячую еду.
О том, какое это невообразимое волшебство, когда город из точки на карте, из пункта в маршруте, превращается в нечто настоящее, живое, дышащее. О вокзалах, одинаковых только на первый взгляд; о воздухе, который везде разный на вкус; о том, что всегда можно найти человека, который проведёт тебя через город ко всем его секретам, к самому сердцу. 
…да, человека. 
Лет шесть с половиной тому назад, в Форесте, это была отчаянная девчонка с ярко-малиновыми волосами. 
Она плакала около кафе недалеко от вокзала, отчаянно, навзрыд, будто разом похоронила всю свою жизнь и надежды, по щекам текли чёрные ручьи – слёзы с тушью пополам. У неё было очень дорогое пальто, а под ним вульгарное платье из сетки, леггинсы и топ; от неё пахло праздничным пуншем и вечеринкой в самом разгаре, но пальцы у неё были в чернилах, а портфель казался неподъёмным из-за документов. Она представилась адвокатом и больше ни слова ни сказала о себе, даже имя не назвала, но с благодарностью выпила стакан какао навынос, который Джек купил на последние деньги. 
– Я тогда только-только сбежал и… и не умел ещё зарабатывать, да, – пробормотал он. Язык заплетался. – Но её… её было так жалко, надеюсь, у неё теперь всё хорошо. А тот парень, из-за которого она, ну… он её не заслуживает, и…
Бомм!
Сирил снова тряхнул колокольчиком, и марево отступило.
– Продолжай, – тихо попросил он. – Мне… мне интересно.
Конечно, это было враньё, но Джек заговорил снова. 
Он вспомнил Кэр-Ивэйн с его старинным замком; Тейл, куда его отговорил ехать случайный попутчик, вроде бы бармен; красные пустоши за Сейнт-Джеймсом, и холмы, где старые-старые деревья сплошь укутаны металлически жёсткими плетями вьюнка. Рассказал о том, что самой тёмной, беззвёздной ночью крысы иногда превращаются в чудовищ в человечьем обличье и выходят на охоту, смешиваясь толпой; о том, что как-то ему встретились бродячие циркачи, один из которых умел по-настоящему летать, а у второго были глаза убийцы… 
Бомм!
– Говори дальше, – произнёс едва слышно Сирил. Воздетая рука с колокольчиком дрожала, а губы потрескались, словно каждый раз, когда приходилось действительно развеивать злые чары, а не просто звонить, это забирало солидный кусок сил. – Я… я ведь нигде почти не был, а если и приезжал куда-то, то видел обычно только вокзал, такси, гостиницу и концертный зал. Даже на море был всего один раз, но из-за шторма не рискнул искупаться. Брат говорит, что до… до поездки на фьорды наша семья много путешествовала. Но я не помню. 
Холод от веретена проник, кажется, уже вглубь костей; от охапки сена на полу осталась небольшая горка, и Джек теперь отчётливо видел, что лунный свет стягивается к веретену, точно бы исчезает, сливаясь с нитью.
«Оно прядёт свет?»
Отчего-то было жутко.
– …тогда я расскажу тебе про море. 
Он вспомнил южное побережье – ласковое, беззаботное, и северное – пустынное, строгое. Город Лэнгтон; уединённый пляж между отвесных скал, где было так здорово купаться голышом, пока не заявилась какая-то парочка, жаждущая развлечений. Протяжные волны в белых бурунах; синюю-синюю глубину, прозрачную в погожий день; тёплую зеленоватую воду в заливе у железной дороги, и людей, которые махали и свистели Джеку из окон вагонов, когда он – немного рисуясь, надо признать – спрыгнул с обрыва вниз.
…о том, что в Лоундейле совершенно точно лучший кофе в мире – в «Чёрной воде».
…о том, как хочется иногда вернуться домой.
…о том, что он больше нигде уже, наверное, не почувствует себя дома.
 
Бомм! Бомм! Бомм!
На сей раз потребовалось встряхнуть серебряным колокольчиком трижды, прежде чем Джек очнулся. От соломы на полу осталось несколько жалких клочков, тающих на глазах. Сирил тяжело дышал. Он согнулся, упираясь ладонью в собственное колено, и плечи ходили ходуном. 
– Как же… достало, – простонал он, зажмурившись. 
Джеку, впрочем, было не легче. 
Тело ощущалось не то чужим, не то неживым. Мышцы болели – не так, как после физической нагрузки, а как во время гриппа, только сильнее. Лёгкие словно разрывались. Перед глазами всё плыло.
Наверное, именно поэтому он упустил момент, когда солома закончилась, а веретено кольнуло палец. 
«Чёрт, – успел подумать Джек. – Я попал». 
Нить вспыхнула – и запылала уже не золотым, а алым светом. 
Головокружение нахлынуло снова, и на сей раз оно было настолько сильным, что разом дезориентировало. Рука точно примёрзла к веретену. В мгновенном озарении Джек отчётливо представил, как оно продолжает крутиться и крутиться, обращая в пряжу сперва кровь, потом плоть и кости. Как наутро приходят ведьмы и собирают пряжу, укрывающую весь пол; как Белая – отчего-то именно она – заправляет нитки в станок и начинает ткать, а Красная кроит полотно, а Чёрная шьёт – каждой по юбке, каждой по обновке…
Больно, на удивление, не было совсем.
А потом вдруг что-то полыхнуло, яростно и нездешне, как северное сияние. Веретено со стуком упало на пол и покатилось; красная сияющая нить угасла, и из проколотого пальца закапала алая-алая, горячая-горячая кровь.
Живая.
Сирил стоял близко, почти нависая над ним, и в руке у него был не серебряный колокольчик, а нож из драконьей чешуи. 
– Ты круто выглядишь, – сказал Джек, по-идиотски улыбаясь. Мог сказать что угодно, а ляпнул это… и нисколько не пожалел. – Настоящий герой. 
Нож не задрожал даже, а заходил ходуном. У Сирила сделалось такое лицо, словно он вот-вот не то разрыдается, не то учинит резню, однако он перевёл дыхание и отступил на шаг назад, к лавке.
– А ты выглядишь как придурок. Но тут ничего нового, мы это уже проходили, – буркнул он. Поднял чёрную коробку, взвесил на ладони, точно раздумывая, и лишь затем протянул Джеку. – Вот. Обработай рану, а то мало ли что. Не хватало ещё продуть в последнем раунде из-за какой-нибудь воспалившейся царапины. 
Мазь была почти прозрачной и слабо пахла клевером и мёдом. Прокол затянулся почти сразу, и через несколько минут о нём напоминало только крохотное светлое пятно. Красный фрагмент нити Сирил аккуратно обрезал драконьим ножом, а Джек сжёг вместе с пропитавшейся кровью древесной стружкой, соскобленной с пола – на всякий случай, чтобы не оставлять ведьмам частичку себя даже в таком виде.
Мало ли что. 
До рассвета оставалась ещё уйма времени. Веретено вместе с пряжей они заперли в сундуке и внимательно осмотрели пол, чтобы не упустить какую-нибудь соломинку и не дать наутро хозяйкам повод придраться. От усталости тошнило… а ещё больше – от необходимости оставаться в той же комнате, где до сих пор воняло кровью, металлом и недобрым колдовством. 
– Будем спать и дежурить по очереди. Ты отдыхай первым, – предложил Сирил, старательно глядя в сторону. 
– Да брось, я вполне могу…
– Джек. Не зли меня. Ложись, живо. 
Тон был такой, что спорить как-то резко расхотелось. 
Джек и не стал.
Он забился под лавку и свернулся клубком, укрываясь собственным хвостом. Уши чутко ловили каждый звук, нос – запах, но, несмотря на тревожную атмосферу, сон пришёл почти мгновенно, навалился, как большое, тяжёлое одеяло. 
И всё – ни кошмаров, ни сладких видений.
Темнота и покой. 
Проснулся Джек уже под утро, но не оттого, что выспался, а потому что услышал за дверью голос. Говорила Белая, тихо и настойчиво… а Сирила в комнате не было.
Очень осторожно Джек подкрался к выходу и выглянул наружу через щель.