Довлатов — добрый мой приятель

  
ЛЮДМИЛА ШТЕРН
 
Довлатов — добрый мой приятель
 
 
Дане и Вике, моим англоязычным внукам, 
 
с надеждой, что они прочтут эту русскую книгу
 
 
№ 25
ISBN 978-1-998084-33-3
© Людмила Штерн, 2023
© Freedom Letters, 2024
 
 
Я в этой жизни жажду только мира;
 
Уйдем, покуда зрители-шакалы
 
На растерзанье Музы не пришли!
 
Когда бы грек увидел наши игры…
 
 
Осип Мандельштам
 
Людмила Штерн опасна, как всякий повзрослевший романтик…
 
Сергей Довлатов в письме Игорю Ефимову
Я глубоко признательна семье, близким и друзьям Сергея Довлатова, а также моим друзьям за неоценимую помощь, которую они оказали мне при написании этих воспоминаний.
В процессе работы я пользовалась содействием и неизменной поддержкой Елены и Кати Довлатовых, а также письмами и фотографиями из их личного архива. Я им обеим крайне благодарна за дружескую помощь в моей работе. Но следует признаться, что первое издание этой книги им не понравилось, и они объявили его «контрафактным». С тех пор нашей многолетней дружбе пришел конец.
Мне также любезно предоставили архивные материалы Борис Шварцман, Игорь Ефимов, Тамара Зибунова и Саша Довлатова, Ася Пекуровская, Алевтина Добрыш и Нина Аловерт.
Кроме того, я хочу поблагодарить Якова Гордина и, в особенности, моего мужа Виктора Штерна за советы и конструктивные замечания, которые они сделали в процессе работы над рукописью.
  
Предисловие
 
Как-то после лекции, которую я прочла в университете во Флоренции, один студент спросил меня: «Чья судьба вам кажется наиболее трагической: Набокова, Бродского или Довлатова? И кто из них больше всех страдал?»
Этот детский вопрос застал меня врасплох, и я забормотала невнятно: с одной стороны, с другой стороны…
Не хотелось разочаровывать юношу неприятной правдой, но, в философском смысле, любая жизнь трагична. Достаточно вспомнить слова Бродского: «Вы заметили, чем это все кончается?»
Вероятно, юноша имел в виду всего лишь трагичность жизни поэта или писателя, вынужденного жить и работать вне своего отечества и своего языка.
— Это смотря какого отечества, — поспешил высказаться другой студент. — Что могло быть страшнее судьбы писателя или поэта в своем отечестве, в России? Вспомните судьбу Мандельштама, Гумилева, Бабеля, Цветаевой, Маяковского.
Трагичность жизни может вообще не зависеть от внешних обстоятельств, которые складываются для данного индивидуума вполне благополучно. Но если меня судьба когда-нибудь еще сведет с тем студентом, я отвечу ему, что упомянутый им список «трагических» эмигрантов, наверно, следует начать с его односельчанина — божественного Данте, вынужденного бежать из любимой Флоренции, преследуемого, но не раскаявшегося, так и не вернувшегося на родину, и не узнавшего, что через четыреста лет после его смерти он будет считаться гордостью Флоренции и одним из величайших поэтов западной цивилизации.
Как и Данте, ни один из упомянутых тем студентом наших соотечественников-эмигрантов тоже не вернулся на родину. Владимир Набоков категорически отказывался даже рассматривать такую возможность. «Страны, которую я покинул, больше не существует», — писал он своей сестре Елене Владимировне. Однако писатель вовсе не был равнодушен к покинутой отчизне и, более того, пребывал в абсолютной уверенности, что его произведения дойдут до российского читателя и останутся важнейшей вехой в русской литературе.
 
В 1959 году он писал:
 
 
Но как забавно, что в конце абзаца,
 
Корректору и веку вопреки,
 
Тень русской ветки будет колебаться
 
На мраморе моей руки.
 
 
На вопросы, тосковал ли Набоков по России, мучила ли его ностальгия, отвечают многие его стихи. Например, «К России», написанное в Париже в 1939 году:
 
 
Отвяжись, я тебя умоляю!
 
Вечер страшен, гул жизни затих.
 
Я беспомощен. Я умираю
 
от слепых наплываний твоих.
 
 
 
Тот, кто вольно отчизну покинул,
 
волен выть на вершинах о ней,
 
но теперь я спустился в долину,
 
и теперь приближаться не смей.
 
 
 
Навсегда я готов затаиться
 
и без имени жить. Я готов,
 
чтоб с тобой и во снах не сходиться,
 
отказаться от всяческих снов;
 
 
 
обескровить себя, искалечить,
 
не касаться любимейших книг,
 
променять на любое наречье
 
все, что есть у меня, — мой язык.
 
 
 
Но зато, о Россия, сквозь слезы,
 
сквозь траву двух несмежных могил,
 
сквозь дрожащие пятна березы,
 
сквозь все то, чем я смолоду жил,
 
 
 
дорогими слепыми глазами
 
не смотри на меня, пожалей,
 
не ищи в этой угольной яме,
 
не нащупывай жизни моей!
 
 
 
Ибо годы прошли и столетья,
 
и за горе, за муку, за стыд, —
 
поздно, поздно! — никто не ответит,
 
и душа никому не простит.
 
 
Не забудем, что детство и отрочество Набоков прожил счастливо в богатой, родовитой семье, принадлежавшей к сливкам петербургского общества. Его Россия, описанная с такой любовью в «Других берегах», пошла в одночасье ко дну, как «Титаник». И он тосковал по своей России и по своему безоблачному детству. У него были обычные для эмигранта трудности, облегченные, однако, прекрасным знанием языков и первоклассным образованием. Кроме того, рядом с ним всю жизнь была любимая жена, друг и помощница Вера Евсеевна. А после опубликования «Лолиты», принесшей ему, наконец, всемирную славу, Набоков жил в полнейшем материальном комфорте.
…И все-таки трагична ли судьба поэта или писателя, живущего в изгнании, вдали от своих корней? Однозначного, как сейчас принято выражаться, ответа нет.
Судьбу Бродского, несмотря на выпавшие на его долю испытания, трагичной я бы назвать не решилась. Главным образом благодаря его характеру. Бродский попытался Россию «преодолеть». И ему это, кажется, удалось. Он много путешествовал, жил в Италии, Англии, Франции, Скандинавии, побывал в Мексике и всюду имел любящих и преданных ему друзей. Он искренне считал себя гражданином мира. Его поэтическая звезда оказалась на редкость счастливой: он успел вкусить мировую славу, насладился уникальными почестями, очень редко выпадающими на долю писателей и поэтов при жизни. В возрасте пятидесяти лет он женился на молодой красивой женщине. Она родила ему дочь Анну, которую он обожал. Трагедией стала его ранняя смерть.