Зенитчик: Зенитчик. Гвардии зенитчик. Возвращенец
– Танк!
Немецкие танкисты, занятые своими делами, нас не замечают, но где-то поблизости наверняка есть пехота. Мы кидаемся назад и, пробираясь через кусты, проскальзываем обратно к домам поселка. Нам повезло: петляя между домов по незнакомым улицам, не встретили противника, зато присоединились к группе отходивших пехотинцев.
Идем на северо-восток, в направлении утопающего в садах села с белой церковью среди зелени деревьев. Все идут молча, только топают сапоги по пыльной мураве, позвякивает оружие да побрякивает амуниция. Часовой бой и последующее бегство вымотали всех, на разговоры сил не осталось. В группе человек тридцать, на всех видны следы недавнего боя. Командует группой лейтенант лет тридцати, судя по всему, из запаса. Мне он напоминает счетовода или бухгалтера из какой-нибудь районной конторы. Кроме винтовок и ППШ лейтенанта есть еще ручной пулемет с круглым диском, и даже противотанковое ружье.
Рядом со мной оказывается молодой парень, навскидку не больше двадцати, в петлице стертый до металлического блеска треугольник. Сколько вместе идти придется, и чем этот поход закончится – неизвестно, может, и воевать вместе будем. Надо же как-то отношения налаживать, интересуюсь у парня:
– Это у вас взвод или рота?
– Батальон.
– Батальон? – мое удивление вырывается наружу. – А остальные где? Неужели всех?
– Да нас и было-то меньше сотни с самого начала, может, еще кто-нибудь выскочил. Раненых вынести не смогли, так в землянке и оставили, – сокрушается пехотинец.
Некоторое время идем молча, но мое любопытство берет верх.
– А куда идем?
– Лейтенант сказал в Подгорное, у него карта есть.
– Это оно?
Я указываю на белую церковь, вознесшуюся между кронами деревьев.
– А я знаю? Видать, оно.
Ну вот и поговорили. Через час добираемся до села, это действительно Подгорное, до Воронежа отсюда километров десять. За село идет бой, немцы уже предприняли две атаки при поддержке танков и штурмовых орудий, но наша оборона пока устояла. Только выглядит она жидковатой: пехоты мало, в основном остатки разбитых частей, вроде нашего «батальона», артиллерии почти нет, позиции выкопаны наспех, явно в последний момент. Между тем, взяв Подгорное вслед за Подклетным, немцы получают возможность перерезать Задонское шоссе, выйти к Сельскохозяйственному институту, а там уже рукой подать до железнодорожного моста через реку Воронеж.
Обойдя село с юго-востока, натыкаемся на неглубокую траншею, которую спешно доводят до предусмотренной уставом нормы пехотинцы в мокрых от пота гимнастерках, некоторые остались в нательных рубахах, а некоторые и без них, к полудню солнце жарит немилосердно. На западной окраине села вовсю грохочет – немцы обрабатывают наш передний край артиллерией и минометами, но сюда их снаряды пока не долетают. Пехотинцы указывают нам на дом, в котором, по их словам, расположился штаб обороны села, туда и направляемся.
Встретил нас молодой, лет тридцати, но сильно усталый майор. С пехотинцами он разобрался быстро, отправив их в траншею на западной окраине, которую готовились атаковать немцы. На нас времени потребовалось несколько больше.
– Артиллеристы?
– Так точно!
– Орудие где?
– В Подклетном осталось, товарищ майор.
– Почему не вывезли?
– Не на чем. А вручную по тонне на человека выходит, не потянули бы.
Майор пересчитывает количество народа в расчете, задерживает взгляд на Катерине и догадывается:
– Зенитчики?!
– Так точно!
– Значит так, приказ был: всех зенитчиков и их технику вывести в Новую Усмань.
Заметив мой удивленный взгляд, поясняет:
– Это на левом берегу Воронежа. Переправляться советую через Остроженские мосты.
– Но, товарищ майор…
– Идите, – машет рукой майор, – без вас как-нибудь справимся.
Не справятся они, что с нами, что без нас. Вчера от батальона, усиленного взводом ПТР, осталось меньше сотни, после утреннего боя уцелело тридцать человек, к вечеру в строю будет пять-шесть. А сколько останется из нас четверых? Остаться – это значит почти наверняка умереть. В мои планы не входило умирать за товарища Сталина. За Родину – еще куда ни шло, но за Сталина. Хотя один раз Родина без моей смерти уже обошлась, думается, что и в этот я ей не понадоблюсь. Почему я принял решение остаться? Сам не знаю. А ведь мог просто уйти, но все равно решил остаться. И не надо задавать мне вопросы на эту тему, все равно не отвечу. Решил и решил. Я переглянулся с остальными.
– Мы остаемся, товарищ майор.
Однако наши героизм и решительность майор не оценил.
– Что?! Вы приказ слышали, добровольцы хреновы! Кру-угом! В свою Новую Усмань шагом. Отставить! Бего-ом, марш!
Вот так и выперли нас с фронта. И мы опять месим дорожную пыль, направляясь на восток, в тыл. Сегодня явно был не наш день.
– Рамиль, а это у тебя что?
– Где?
– Где, где, в кармане! Ты дурака-то не включай.
Правый карман шаровар красноармейца Ильдусова оттянут чем-то увесистым, вон как на ходу болтается, а когда шли в Подгорное, ничего там не было. Может, пожрать чего-нибудь спер? Уж больно похоже на банку сгущенки или американской тушенки.
– Ну давай, доставай, поделись с товарищами.
Рамиль вздыхает, лезет в карман и достает из него зеленую банку размером чуть меньше банки для сгущенного молока. И только когда он протягивает ее мне, я вижу, что из банки торчит запал с кольцом чеки и предохранительным рычагом. Когда я беру гранату в руки, то вижу, что усики чеки уже разогнуты – граната готова к применению в любой момент. Первым делом загибаю усики обратно.
– Ты где ее взял?
Молчит. Либо махнулся на что-нибудь с пехотинцами, либо просто прихватил то, что плохо лежало. Второй вариант наиболее вероятен. И когда только успел? Вроде все время был с нами, на виду.
– Приходилось такую кидать?
– Не-а.
– А знаешь, как обращаться?
– В запасном полку рассказывали.
– А вам приходилось?
Катерину можно не спрашивать, она и из винтовки хорошо, если пару раз стреляла. Дементьев тоже отрицательно качает головой.
– Понятно, – я опускаю гранату в свой карман, – пусть лучше тут полежит, все целее будут. Ну, что встали? Ждете, пока немцы подгонят?
На ходу увесистая граната бьет по бедру, таскать ее в кармане шаровар неудобно. Может, в «сидор» переложить? На ходу стаскиваю с головы каску и вытираю пот со лба, рукав гимнастерки темнеет от влаги. Жарища. Губы ссохлись, а воды во фляге уже нет, и когда будет колодец, тоже неизвестно. К тому же достала проклятая вездесущая пыль. А СВТ не АКМ, когда до места дойдем, почищу обязательно. И охота же людям воевать в такую погоду! Я понимаю в холод побегать, пострелять друг в друга, не убьют, так хоть согреешься. А сейчас-то чего? Солнце жарит, на небе ни облачка. Сейчас бы до речки доковылять, сбросить грязную гимнастерку и провонявшее потом белье, погрузить свое раскаленное тело в прохладную речную воду, смыть с себя усталость и…
– Воздух!
Ныряю в придорожный кювет, СВТ больно бьет прикладом по бедру. Пара «худых», клекоча моторами, проходит над нами на высоте в пару сотен метров. Мы им не интересны, они ищут добычу пожирнее.
– Охотники, – высказывает свою догадку Дементьев.
– И надо было кричать? Они же мимо шли.
После того, как я цинично отобрал у него законную добычу, Рамиль обижен на весь белый свет. Это состояние у него быстро пройдет, но сейчас, пока еще свежи воспоминания о сотворенной над ним несправедливости, он отрывается на подвернувшейся под руку со своим криком «Воздух!» Катерине.
– Ты кричи, когда они пикируют, – Рамиль наспех выбивает пыль из гимнастерки, – а когда мимо идут, и ты спокойно иди.
– Ладно тебе, – беру под защиту неопытную девчонку, – ты тоже не сразу разбираться стал, когда «мессеры» атакуют, а когда погулять вышли. Она тоже со временем научится.
Некоторое время идем молча, жара и долгая дорога к разговорам не располагают. Наконец, выходим к большой, шоссированной дороге. По дороге из города уходят гражданские беженцы, военных не видно. По обочинам лежат те, кому не повезло – немецкие летчики не оставляют столь оживленное шоссе без своего внимания.