Врачеватель. Олигархическая сказка
«Господи, только бы не прогнали! Когда я еще к нему попаду?» – ощутив в глубинах своей феминистской души панический ужас, с пеленой во взоре подумала госпожа Касперчак, в девичестве Зусман.
– Феликс, – откуда-то из дальней комнаты раздался голос Фомы Фомича, – не дави страждущему на психику. Мало ли какие могут быть причины? Может, пробки.
– Да, – едва проблеяла Эльвира, – они, проклятые.
– И не держи клиента за порогом, – бодро верещал невидимый Фома Фомич. – Проходите, девушка.
– Это он мне? – машинально ткнув себя пальцем в грудь, удивленно спросила медбрата вконец растерянная Эльвира Тарасовна.
– Вам-вам. Милости прошу. Только верхнюю одежду придется снять. Не положено.
Фома Фомич встретил госпожу Касперчак милой, излучавшей благое настроение улыбкой:
– Ну-с, красавица вы наша, какой такой недуг мешает наслаждаться нам всяческими там прелестями жизни? Давайте-ка посмотрим на него, а затем изгоним негодяя прочь из нашего, увы, бренного тела. А вы меж тем, голубушка, присядьте пока вон в то мягонькое уютненькое креслице. Как говорит один мой замечательный товарищ: «В ногах правды нет». И ведь прав, сволочь, прав.
Подойдя вплотную к уже сидевшей в мягеньком креслице Эльвире Тарасовне, тяжелым свинцовым взглядом неотвратимо посмотрел ей в глаза:
– Итак, мамочка, что же нас беспокоит?
– Ой, Фома Фомич, даже не знаю, как вам сказать… – госпожа Касперчак пребывала в полной растерянности. Да еще этот гнетущий взгляд Фомы Фомича… – Так, вроде ничего не болит, но вот как-то постоянно ощущаю, знаете, общее томление… Думаю, души, наверное…
Своими пальцами задрав до предела веки Эльвиры Тарасовны, он внимательнейшим образом сначала рассмотрел ее глазное дно, затем, беспардонно расстегнув блузку и сняв с плеч лямки лифчика, принялся за ощупывание обоих сосков груди, бесстрастно глядя в сторону и напевая себе под нос знаменитую песню Исаака Дунаевского из кинофильма «Весна»: «Товарищ, товарищ, в труде и в бою храни беззаветно Отчизну свою…» В завершение же обследования, взяв госпожу Касперчак за запястье, счел, вероятно, необходимым просчитать ее пульс. Естественно, пульс Эльвиры Тарасовны оказался учащенным.
– Ну что ж, голубушка моя, – безучастно произнес Фома Фомич. – Кстати, можете одеваться… Картина у нас с вами вырисовывается ясная и вполне определенная: ярко выраженное плоскостопие и полное расстройство психики. В этом случае мои рекомендации будут следующими: здоровый конструктивный секс и полная диета. Оптимальное соотношение – три к одному. Впоследствии, во избежание необратимых процессов, не исключаю принятия вами одной из форм религий. Думаю, либо магометанство, либо индуизм. Сейчас, к сожалению, точно сказать не могу. Дня через три необходимо будет провести повторное обследование… Нет, сейчас сказать не могу.
– Так, а где же я, Фома Фомич, такое соотношение… – порядком вспотевшая, Эльвира Тарасовна так и не нашла в своем лексиконе нужных слов, чтобы закончить фразу.
– А, вы про секс? – помог ей целитель. – Да, понимаю. Сейчас такая жизнь, что везде одни только проблемы. Чем же мне вам помочь-то, голубушка вы моя? Так, навскидку, разве что Феликс? Но этот балбес – с такими-то данными, – да не вашего поля ягода. А, впрочем, вот вам телефончик. Лечитесь, – он что-то написал на клочке бумаги. – Звать Петя. А Петя – он у нас и в Африке Петя.
– Благодарю вас, доктор!
– Я не доктор. Я врачеватель.
– Ах, спасибо вам, Фома Фомич, – она достала из своей сумочки пять стодолларовых купюр и протянула их ему. – Правильно? Как договаривались?
– Что вы, голубушка! Упаси Боже! – Фома Фомич даже отпрянул на пару шагов. – К деньгам касательства не имею. Вон в углу кубышка в форме свиньи, туда, будьте любезны.
Понимающе кивнув головой, она опустила деньги в копилку.
– Феликс, – врачеватель немного повысил голос, – проводи даму. А вы, голубушка, – с серьезным видом обратился он к ней, – не затягивайте с повторным обследованием. В ваших же, мадам, интересах.
Уже в прихожей, не без помощи Феликса надев пальто, Эльвира Тарасовна с нескрываемой досадой, не стесняясь, оглядела его с головы до ног:
– Эх, Феликс ты, Феликс!.. – вздохнула она. – Как жаль, что Фома Фомич, похоже, всегда и во всем прав.
– Он гений. Его надо беречь. До свидания, – бесстрастно ответила Эльвире «не того поля ягода».
Когда за госпожой Касперчак закрылась входная дверь, в прихожей появился врачеватель:
– Феликс, позвони Петру и в жесткой форме напомни ему, что пятьдесят процентов мои.
– Будет исполнено, шеф, – от резкого, режущего ухо фальцета прихожая, казалось, содрогнулась.
– Феликс, – Фома Фомич немного поморщился, – умоляю, не баси! Здесь все свои.
Чуть раскосыми, карими блестящими глазами, настежь распахнутыми от негодования, Женя простреливала по периметру подвальное помещение флигеля, куда вихрем или, что еще хлеще, стремительным болидом влетела секунду назад.
– Зямкин, мать твою! Ты муж или где? – было заметно, что неплохо прижившийся загар с острова Маврикий за время хмурой московской осени не успел до конца сойти с ее лица. В своем праведном гневе она была похожа на очаровательную креолку.
– А что, собственно, Женя, случилось? – невозмутимо спросил Федор, интеллигентно поправив средним пальцем очки на переносице.
– Мужики, ей-Богу, ну какие же вы все засранцы! – закричала Женя, одновременно обращаясь и к Федору, и к Сергею, который в это позднее время находился здесь же. – Вы тут еще не одурели от переливания из пустого в порожнее? Не растворились еще в пробирке с серной кислотой? Нет?
– Женька, а действительно, что стряслось? – спросил Сергей.
– Что стряслось? Да ничего не стряслось, если только не считать, что у твоей жены, Зямкин, начались схватки! И вместо того чтобы быть рядом с ней, ты, как ни в чем не бывало, сидишь в этой чертовой лаборатории в обнимку со своими дебильными колбами! Время два часа ночи! Хорошо, что я случайно проходила мимо.
– А неотложку вызвали? – окуляры Федора растерянно и деструктивно блуждали по многочисленным закуткам лаборатории, вероятно, выискивая в них нужный для себя ответ.
– А что ж нам прикажешь: тебя ждать? Пока реактивы не закончатся? – не унималась Женя.
– Не надо никакой неотложки, – неожиданно строго отчеканил Сергей, вызвав своим заявлением недоуменные взгляды присутствующих. – Комиссаров сказал звонить только ему, – с этими словами, на ходу надевая куртку и одновременно набирая номер на мобильном телефоне, он побежал по лестнице вверх.
– Алло! – услышал Сергей голос Комиссарова, когда уже оказался на улице.
– Дядь Леш, это я. Извини, что поздно. Я тебя не разбудил?
– Нет, все нормально. Я еще не дома. Что случилось, Сережа?
– Да у баронессы нашей схватки начались.
– Тогда записывай или слушай внимательно и запоминай, – Алексей Николаевич, прижавшись к обочине, припарковал машину. – Когда приедет скорая, объяснишь…
– Да никакой скорой! – перебил его Сергей. – Я сам повезу. Ждать некогда.
– Тогда слушай, – спокойным тоном ответили Сергею в трубке. – С Кутузовского поедешь по Дорогомиловке и после Бородинского моста, не доезжая Садового, свернешь направо на Плющиху. Проедешь всю Плющиху и после «Арт-Центра», что справа, – это как ориентир – Плющиха переходит в улицу Еланского… Запоминаешь?
– Дядь Леш, да я этот район наизусть знаю, ты говори куда.
– За «Арт-Центром» белая церковь, а вот сразу за ней большое длинное здание. Там в центре фасада памятник Снегиреву. Так вот, если смотреть на фасад, то справа с торца приемное отделение. Там шлагбаум. Помигаешь. Я уже минут через пятнадцать буду на месте. Скажи, чтобы не волновались. Я уже давно обо всем заранее договорился.
– Спасибо, дядь Леш! Скоро будем, – выскочив из уже заведенной машины, Сергей побежал навстречу баронессе, которую под руки выводили из дома Зямкин и муж Жени Павел. Чуть позже появилась и сама Женя, на ходу укладывая в сумку халат и домашние тапочки.