Врачеватель. Олигархическая сказка

– Она тебе об этом говорила?
– Ни словечка. Об этом никому не говорят. Ты знаешь, где она сейчас?
– Как где? Наверное мамуля спит еще…
– А вот и нет. Она еще вчера чуть свет уехала к дяде Сереже в Тихонову пустынь… Ой, прости, опять забыла! Я знаю, что его нельзя так называть, но он мне разрешает. Всегда смеется, говорит, что можно. О, Боже-Господи, как я его люблю! В нем тоже сгусток света. Я Филарета вижу хорошо. В нем тоже нет ни серого, ни черного, ни злого. Одно сияние, одно добро.
  
Ребенок потянул Остроголова за рукав пижамы.
– Ну что ты все сидишь? Ложись уже.
Пал Палыч лег обратно на кровать, не зная, что ответить существу, которое, казалось, было мудрей его на целое столетие.
– К нам в детский дом, – невозмутимо продолжал звенеть бубенчик, – два раза приезжали монашки из монастыря. Они совсем-совсем другие. Они все очень скромные и тихо говорят. У них, папулечка, спокойные и добрые глаза. И видно, как ко всем они относятся с любовью. Я с ними…
Ребенок замолчал и, положив изящную по-детски, глазасто-белокурую головку на твердокаменную грудь Остроголова, мирно посапывал, еще не зная, что он станет делать, когда проснется в свете солнечных лучей, дающих жизнь всему живому на этой самой замечательной планете, которую придумал Бог.
Совсем уж не желая случайно потревожить так неожиданно ворвавшуюся в его жизнь любовь, Пал Палыч очень осторожно прикрыл ее лежавшим рядом пледом и замер, будто изваяние, боясь пошевелиться.
На небе был конец июля две тысячи четвертого от Рождества Христова. Нежно обняв уснувшего ребенка, Остроголов лежал в своей постели, и память пестрой лентой, словно на дискете, проматывала круг за кругом события прошедших месяцев, невольно заставляя пережить их снова…
Часов около двенадцати ночи ему позвонила Нина Сергеевна и попросила приехать к ней домой. Долго не раздумывая, оккупировав первую попавшуюся в его гараже машину, он помчался к Нине, ясно понимая, что случилось что-то серьезное хотя бы потому, что никогда раньше подобных просьб от нее не слышал.
Она открыла ему дверь и жестом пригласила пройти за ней на кухню. Очень уютная на первый взгляд кухня оказалась большой и просторной: места для общения было предостаточно.
Нина села за стол, предложив Остроголову сделать то же самое, но он отказался. Было заметно, что она очень нервничала. Пыталась найти нужные слова, чтобы начать разговор, но у нее это плохо получалось.
– Мать, ты чего так волнуешься? – видя ее замешательство, первым начал Пал Палыч. – На тебе прям лица нет. Говори, что случилось?
– Ничего особенного, если не считать, что я тебя предала.
– Да неужели? – Пал Палыч улыбнулся. – Ну и в чем, скажи, заключается твое предательство?
Нина посмотрела на него глазами, влажными от слез:
– Понимаешь, Пашка, эти твари… В общем, они забрали Севку, – совершив над собой титанические усилия, чтобы не разрыдаться, она закрыла лицо руками.
Остороголов сел за стол напротив ее.
– Нина, умоляю, успокойся. Кто забрал? Куда забрали? Когда?
– Во вторник. На второй день после Пасхи… Ну, позавчера, одним словом. Он домой шел… Подъехали, сказали, что я якобы просила его поехать с ними. Севка говорит, что это где-то за городом. Место, конечно, не помнит…Ты же знаешь, какой он у меня раздолбай. Каких свет ни видывал! Ни черта вокруг себя не видит…
– Подожди. Так он дома, что ли?
– Да. Вон сидит, в компьютер свой дурацкий втыкает. Они мне его сразу же и вернули. Слава Богу, что он, кажется, толком так ничего и не понял. Слышишь, Пашка, говорит мне: «Мать, я тебя ждал, ждал. Потом мне сказали, что ты задерживаешься. Ну я поужинал, да и спать лег». Прикинь?
– Нина, кто они и что от тебя хотели?
Она пыталась успокоиться, взять себя в руки, но получалось это у нее не здорово. Остроголов хотел подняться со стула и подойти к Нине, но она его остановила.
– Пашка, не надо. Сиди на месте. Не подходи ко мне.
Он остался сидеть на стуле, терпеливо ожидая, когда Нина немного успокоится и найдет в себе силы продолжить.
– Видишь ли, Пашка, – наконец, она вновь заговорила, – я всегда думала, что железная, что все в этой жизни могу преодолеть… Только никакая любовь к человеку, никакая дружба, никакие интересы никакого государства не могут быть дороже жизни моего ребенка! Я тебя предала, Паша.
– Что они от тебя хотели?
– Они позвонили и сказали, что если я хочу видеть живым своего ребенка, то немедленно должна им отдать этот проклятый пакет. Откуда они узнали, ума не приложу! Но главное-то – я! Я, которая столько лет варюсь в этом компоте! Как я могла не сделать хотя бы дубликат? В общем, прости, Паша, но я долго не раздумывала. Я тебя предала.
– И что, это все? – улыбнувшись, безмятежным тоном спросил ее Пал Палыч.
– А тебе этого мало? – вероятно, от столь нестандартной реакции босса в ее взгляде присутствовало так много наивного удивления, что Пал Палыч засмеялся.
– Как они могли узнать, говоришь? Мне ли тебе объяснять, что если очень надо, то в миг узнают, что творится в любом офисе где-нибудь на Пятницкой или в сортире на Спиридоновке. Ты у меня в кабинете ремонт делала? Делала. Пришли гарны хлопцы из Закарпатья и отштукатурили его, як трэба, по всем канонам прослушки.
Он поднялся со стула и, подойдя к Нине, опустился на колени, положив голову ей на ноги.
– Родная, любимая моя Нинка, и ты из-за такой хреновины сутки мучаешься, места себе не находишь? Меня подняла среди ночи? Да пропади он пропадом, этот чертов пакет вместе с дубликатом, который, кстати, ты так и не сделала.
– Я тебе что – круглая дура? Чего ты меня успокаиваешь? – она нежно гладила его голову, другой рукой утирая слезы, катившиеся по ее щекам.
– А что мне тебя успокаивать? Севка дома? Дома. А все остальное – ты абсолютно права – вторично. Даже интересы государства, да простят меня, грешного, если смогут. А за мою буйную головушку ты больше не бойся. И нашему славному борцу с коррупцией твоего Остроголова уже не одолеть. Борец, бедолага, из-за меня ночами не спит и не подозревает, что я о нем даже не думаю. До поры, до времени, конечно же. Так что, мать, на эту тему больше не парься. Ладно? Будем считать, что это директива начальства.
Он поднялся с колен и, взяв с барной стойки зажигалку, помог Нине прикурить очередную сигарету.
– Опять смолишь одну за одной. Лучше бы курить бросала. Нам с тобой дел предстоит невпроворот. И куда более важных, чем вся эта туфта с пакетами.
– Пашка, ты что, не понимаешь, я больше у тебя не работаю. Просто не смогу. Я предала тебя! И теперь с этим живу. Не понимаешь? – она сделала глубокую затяжку. – Замену себе я уже подготовила… Ты знаешь, о ком я… Лучше меня во всем разбирается, да и мозги без никотина посвежее будут. К тому же любит тебя, дурака.
Нина бросила на него взгляд, в котором отчетливо читалось: «А что, можно подумать, что ты этого не знал?»
Пал Палыч ответил не сразу, возобновив диалог неожиданным вопросом:
– … А что наш Вовик-то делал, когда Севку забрали?
– Кто? – от резкой перемены темы разговора Нина не сразу поняла, о ком идет речь. – А, ты об этом?.. – на ее лице промелькнула едва заметная улыбка. – А что он мог сделать? Углы отмерял да бил себя в грудь. Кричал, что перестреляет всех этих подонков, но за Севкой со мной не поехал. Ну, в интересах дела, как ты понимаешь. Да и что он вообще может, господи?! Кроме как скандалы мне устраивать, что за двенадцать лет совместной жизни я его, видишь ли, так и не трудоустроила. Слушай, а может, твоя Эльвира не такая уж и дура?
– Володя, – Пал Палыч повернул голову в сторону входа на кухню, – ты чего там трешься-то за дверью. Иди сюда. Здесь лучше слышно.
Пусть и не сразу, но все же через какое-то время в дверном проеме кухни нарисовалось упитанное тело Володи, мужа Нины Сергеевны, в уютных домашних тапках на босу ногу и махровом халате бордового цвета.