Врачеватель. Олигархическая сказка
– А вы так хорошо знакомы? – поочередно глядя то на сына, то на Григория, удивленно спросил Пал Палыч.
– Батя, ты как с Луны свалился. Честное слово. Впрочем, с твоею-то космической занятостью обращать внимание на такие мелочи… Дядь Гриш, – Сергей положил руку ему на плечо, – а я ведь твой должник. Я тебе в сику пятьсот двадцать рублей продул. Помнишь?
– Сережка, – Григорий сокрушенно покачал головой, – ты, наверное, хочешь, чтобы меня уволили.
– Что? Да это я их всех поувольняю! Батя, – он повернулся к отцу, – если я тебе дорог, знай – дядя Гриша мой самый настоящий по жизни друг.
– Я ничего против не имею, сыночка, – Пал Палыч напоминал блаженного.
– Господа, – послышался ласкающий ухо тонкий голосок «Мартышкина», – я уже все налила. Предлагаю отметить встречу.
– Дядь Гриш, – сказал Сергей, – ты, естественно, опять за рулем, но, может, ради такого случая?..
– Конечно, выпью, – ответил Григорий. – Ради такого готов поступиться принципами. Да, думаю, такие промили они и не унюхают.
– Лиличка, – обратился Пал Палыч к «Мартышкину», – а у вас какой-нибудь корочки занюхать не найдется? А то я уже два месяца не закусывал. Боюсь, развезет меня. Что тогда будете делать?
– Спать тебя уложим, – ответил за нее Сергей.
– Спать сегодня мне пока еще рано. Дела есть. Да и выспался я, сынок, лет на десять вперед.
– Лиль, – по-хозяйски распорядился Сергей, – найди чего-нибудь из закуси.
– Да голяк, Сереженька, – послышался в ответ все тот же тонкий, нежный голосок «Мартышкина».
– Бать, не переживай, – сказал Сергей, когда все подняли бокалы, – тебя от литра водки никогда не развозило, а тут какой-то красный виноградный сок.
Пал Палыч согласно кивал головой и блаженно улыбался.
– Ребята, – продолжил Сергей – мы тут все свои, поэтому скажу, что думаю. Отец, я хочу поднять этот бокал за тебя. Знаешь, на твоих похоронах все что-то изображали: плакали, всхлипывали, пытались маски скорби на себя напялить… Нет, я ничего не говорю… Многие это делали искренне. А вот я, твой сын, не испытывал в тот день никаких эмоций. Я потому был спокоен, как бульдозер, что твердо знал: все это из другой жизни, а на самом деле реальность в этот момент существует в каком-то ином, параллельном, мире. Понимаешь? И когда ты в гробу очнулся, задышал, я нисколько этому не удивился. У меня тогда в голове крутилась только одна единственная мысль: «Ну вот, случилось то, что и должно было случиться».
– Только благодаря тебе Господь меня и вернул на эту землю, – почти шепотом произнес Пал Палыч.
– Нет, папка. Извини, но я почему-то уверен, что это не так. Моим участием здесь и не пахнет. Во всяком случае, я это очень хорошо чувствую.
– Наверное, ты прав, Сережа. Я вот только смотрю на тебя и не могу поверить: ты стал совсем взрослый.
– Да по большому счету, никакой я не взрослый. Ровно на свои девятнадцать… Бать, ну ты долго будешь меня перебивать? Я же за тебя тост говорю.
– Прости, не буду.
– Так вот, отец, я пью за тебя, и пусть твоя дальнейшая жизнь складывается, как какая-нибудь поэма, красивая и чистая. И чтобы мы с тобой редко расставались, заботились бы друг о друге, а значит, любили бы друг друга… Пьем до дна!
– Спасибо, сыночек.
Раздался звон бокалов, а особо сентиментальные не преминули снова пустить слезу.
Когда присутствующие опустошили свои бокалы, Сергей подошел к отцу и обнял его.
– Отец, в Англию я больше не поеду. Там тоска болотная. От их чопорности меня воротит. Не по душе мне там. И потом, с чего вы вдруг с матерью решили, что я должен стать экономистом? Сейчас, куда ни плюнь, одни сплошные экономисты. Их же как собак нерезанных. Как будто ничего другого не существует. Меня, например, интересует микробиология. Ты только, бать, с ботаникой не путай. Короче, я решил – буду поступать в МГУ. Но учти, отец, если узнаю про какие-нибудь там протекции – поссоримся не на шутку. Я на себе прочувствовал, как там смотрят на «золотую» российскую поросль. Не спрашивал, как другие, но лично я от этого не знал, куда себя девать. Дядь Гриш, ну так ведь? – неожиданно переключился он на Григория.
– Да все так, Сережка, – от неожиданности тот даже вздрогнул, – а вот смотри, если не поступишь, то с твоими-то… Как сказать?.. Лихими принципами и в армию загреметь недолго. А сейчас, сам знаешь, время какое. Не дай Бог в Чечню!
– И что? Классно вы все рассуждаете. Допустим, я со своим максимализмом мало еще чего в этой жизни понимаю, но тогда, по-вашему, получается, что в Чечню должны идти только «Ивановы» из деревни «Пупкино».
– Туда, сынок, должны идти те, кто сам этого хочет и за большие деньги.
– Начнем с того, отец, – парировал Сергей, – что ни туда, ни в какое-либо другое место никто не должен ходить с автоматами наперевес ни за какие деньги, но если это данность и из этой данности, куда ни копни, бьет столь дорогой вашему сердцу готовый шестьдесят шестой бензин, то эти вопросы должен решать ты со своими друзьями. Понимаешь, о чем я?
– Понимаю, Сережа. Понимаю и горжусь тобой.
– Если прямо так и гордишься, тогда уж скажи спасибо бабуле с дедом. Они же со мной в основном и носились, как с писаной торбой. Слушай, а давай их завтра навестим! Съездим на кладбище, а?
– Обязательно поедем.
– Ладно, бать, ты не переживай. Я поступлю. А не поступлю – тоже не трагедия. Не все же, в конце концов, погибают в армии. Ну а если кирпич вспомнить, который прямо на башку с двенадцатого этажа?.. Ты лучше скажи, что нам с матерью делать? С мамкой-то у нас совсем беда. Она даже меня и то не всегда узнает. Вроде и называет правильно, а ощущение, что говорит с другим.
– С мамой, Сережа, все будет в порядке, – спокойно и уверенно произнес Пал Палыч. – Я сейчас за ней заеду и привезу домой. Обещаю, наша мама будет в здравом уме и твердой памяти. Абсолютно здорова. Веришь, сынок?
– Верю. Хотя и странно мне то, что ты сейчас говоришь.
Он взял отца за руку.
– Я, папка, всегда тебе верил, потому что тоже горжусь тобой.
В работавшем на кухне телевизоре, в фоновом стрекотании динамиков Пал Палыч неожиданно уловил своим чутким ухом очень знакомые ему интонации.
– Лиличка, будь добра, сделай погромче.
На экране телевизора перед многомиллионной аудиторией, вероятно, когда пресс-конференция уже закончилась, продолжая отвечать на вопросы журналистов, преисполненный стати предстал небезызвестный нам Игорь Олегович Скрипченко.
«… Я сам родом из русской глубинки. Из простой, между прочим, крестьянской семьи. Кому, как не мне, знать проблемы, существующие в наших регионах. Я лично понимаю, что развитие экономики в стране в целом шло бы куда интенсивнее и динамичнее, если бы малому и среднему бизнесу давали развиваться, не выстраивая эти чудовищные со стороны чиновников барьеры в виде взяток, полного подчинения силовых структур местным князькам и, соответственно, давления с их стороны на этот самый малый и средний бизнес. Я сам чиновник. И чиновник высокого ранга. Следовательно, фигура непопулярная. Только мне это не страшно. За славой не гонюсь и обещать ничего не буду, но своим коллегам-чиновникам заявляю, что вновь созданная при президенте комиссия по борьбе с коррупцией, которую я возглавляю, каленым железом будет выжигать всю эту скверну как в центре, так и на местах, невзирая на чины и связи. Демократия, дорогие мои, не анархия. Ее еще надо построить. И начинать надо с собственного сознания. И что закон не кистень, – как говорил Шарапов, – и он одинаков для всех…»
– Папка, что с тобой? – Сергей тряс отца за плечо и не мог вывести из оцепенения. Тяжелым свинцовым взглядом Пал Палыч смотрел на экран, словно окаменевший. Затем он неожиданно повернулся к Сергею и как ни в чем не бывало невозмутимым спокойным голосом, улыбаясь, сказал:
– Сережка, мне твой «Мартышкин» ужасно понравился. Вся точеная, как олененок. А красивая-то какая! Ты с ней понежнее. Создание ведь очень хрупкое. Прямо голубая кровь. Береги ее. А вообще, надо сказать, мне до невозможности приятно, что у моего сына такой хороший вкус.