Врачеватель. Олигархическая сказка

– Не знаю. Я об этом еще не думала, Анастасия Николаевна.
– А откуда вы знаете, как меня зовут?
– Не знаю. Просто я почему-то была уверена, что вас зовут Анастасия Николаевна.
– Вы не ошиблись. Наверное, это не случайно. Н у, бегите. Он вас ждет.
Поблагодарив и попрощавшись, Женя села в машину, которая незамедлительно тронулась с места и через секунду скрылась за поворотом.
  
– Храни вас Господь! – Анастасия Николаевна повернулась к церкви и, осенив себя крестным знамением, произнесла: «Ужели этой девочке суждено повторить мою судьбу? Помоги им, Господи!»
Достав из компьютера дискету, Пал Палыч вложил ее вместе с кассетой в желтый конверт из плотной бумаги. Затем взял мобильный телефон и набрал номер.
– Андрюша, здравствуй! Да я здоров, как бык… Прости, старина, очень мало времени. Я никогда у тебя ничего не просил, но сейчас обращаюсь с просьбой именно к тебе. Скажи, ты сможешь завтра устроить мне встречу с хозяином? Минут десять, не больше… Да, я знаю, но он улетает во второй половине дня. Дело важное и отлагательств не терпит. Зная меня, ты должен понять, что слишком веская причина заставила меня попросить тебя об этом… Спасибо тебе, Андрюша. Очень прошу, постарайся. И вот еще. Если завтра этого не произойдет, а со мной уже что-нибудь случится, поклянись мне, что отдашь ему лично в руки тот пакет, который передаст тебе Нина Сергеевна. Ты ее хорошо знаешь. Спасибо за дружбу. Жду звонка.
Стрелки часов показывали десять минут седьмого, когда на столе Пал Палыча загорелась лампочка.
– Паша, Женечка приехала!
– Наконец-то! Давайте ко мне.
В кабинет вошла Нина Сергеевна с полиэтиленовым пакетом и положила его на стол.
– А Женя где?
– Видно, ты ее совсем заморозил. Вся в соплях и температурит. Я ее отправила домой на машине.
– Если первая ее увидишь, передай от меня огромную благодарность.
Она утвердительно кивнула головой.
– Нинуля, родная моя, ты только спокойнее, прошу тебя. Жизнь есть жизнь. Все мы под Богом ходим. Если со мной что-нибудь произойдет, ты обязательно передашь этот пакет Андрею Алексеевичу Куранову. Прости меня, но больше никому я доверить это не могу. Хорошо?
Нина Сергеевна снова согласно кивнула головой, взяв пакет из рук Пал Палыча.
– Спрячь его, Нинуля, ладно? А я сейчас немного один посижу. Не сердись.
– Я не сержусь на тебя, Паша.
– Ты бы ехала домой. Поезжай, Нин, отдохни.
– Вот когда ты поедешь, тогда и я поеду. Не сердись.
Держа в руках желтый пакет из плотной бумаги, она вышла из кабинета, оставив Пал Палыча наедине с другим пакетом. Тем, который через Женю ему передала старушка.
Когда Пал Палыч, взяв его, наклонил к себе, чтобы осторожно достать содержимое, из пакета на стол выпал среднего размера деревянный крестик на обычной веревочке. Если веревочка была самой что ни наесть обыкновенной, то о крестике этого сказать было никак не возможно. С тонкой резьбой и с очень необычным, причудливым орнаментом, он был вырезан из темно-красного эвкалипта. Даже если учесть, что дерево прекрасно сохранилось, – сомнений не было: сей раритет создал человек, входивший некогда в «когорту» первых христиан, проживавших где-нибудь в Ливане или Палестине не менее полутора тысяч лет назад.
Положив крестик на ладонь, Пал Палыч сжал руку и поднес к губам. Закрыв глаза, каждым нервным окончанием он ощущал, как ничтожно маленький кусочек дерева отдавал ему свое тепло, как будто в этой точке двух перекрещенных линий хранился опыт человечества за последние два тысячелетия. «Что, ничего до этого не существовало? И Его пришествие на эту пропитанную грехом Землю предопределило новую, Им же привнесенную систему поступков и систему отношений.
Голова шла кругом. Мозг Пал Палыча в клочья раздирали противоречивые мысли. Но, опять же, где-то на задворках снова зарождаясь, словно ком, росло нисколько им не забытое, необъяснимое словами желание постижения истины. Истины простой, единой и неотделимой от того, что лежало на его ладонях. Вера! Боже, как просто!
Остроголов открыл глаза. Перед ним на столе по-прежнему лежал пакет, переданный старушкой. В нем еще оставалось что-то очень тонкое и практически невесомое. Пал Палыч извлек пожелтевшую от времени газету, сложенную вчетверо. Развернув, прочитал название: «Биржевой вестник». Она была датирована февралем 1914 года. Газета, ставшая свидетельницей трех войн и трех революций, при которых дважды сменилась общественно-экономическая формация страны, справляла своего рода девяностолетний юбилей, с достоинством демонстрируя на дорогом столе из орехового дерева возможности типографской печати того времени. На первой странице, под патриотическим заголовком статьи «Свиной кризис австро-венгерской политики» сразу обращала на себя внимание напечатанная в газете фотография, запечатлевшая Государя Императора Николая Второго, удивленно взирающего на мир глазами ребенка. Он стоял в центре фотографии среди своих приближенных, слегка отставив в сторону правую ногу. Его коротко подстриженная голова едва заметно была наклонена набок, словно Государь пытался разобрать слова, которые вкрадчиво говорил ему на ухо один из стоявших с ним рядом сановников высокого ранга, а взгляд Государя поверх голов был устремлен куда-то в небо. При своем маленьком росте Николай действительно казался ребенком в сравнении с теми, кто окружал его на фотографии.
Внимательно вглядевшись в фотографию, Пал Палыч без труда узнал среди лиц, запечатленных на ней, одно до боли ему известное.
Словно при резком наборе высоты, его с силой отбросило назад. Какое-то время он был намертво пригвожден к спинке своего кресла, не имея ни малейшей возможности от него оторваться, оставаясь без движения и тупо глядя перед собой.
Когда оцепенение прошло, Пал Палыч снова впился своим острым взглядом в газетный снимок. От правого до левого виска здоровенным победитовым сверлом его голову насквозь прошивала электрическая дрель, не давая ни единого шанса вновь собрать в одно целое мысли, будто взрывом разнесенные в разные стороны от увиденного на фотографии: «Черт с ним, с этим поганым Петровичем! С этой тварью мне давно все ясно. Но почему Сережка?! Почему опять его лицо?! И почему такая схожесть? А с кем, собственно, схожесть? Это что, реинкарнация? Ну не до такой же степени! Стоп! А к чему мне эта тварь говорил тогда про овечку? Что, клон? Бредятина! Боже, сохрани мне разум!»
– Эх, черт побери, зачем мы так устроены, что столь эмоционально реагируем на всякую ерунду, – в дальнем углу кабинета, под несущей балкой мансарды, где располагались кожаные диваны и кресла для ведения тихих, уютных переговоров, Пал Палыч услышал хорошо ему знакомый голос врачевателя. – А что у нас произошло? Ах да, старушка, божий одуванчик, приносит ему дряхлую издательства господина Альтшуллера газету, которая повергает его в шок. Почему она попутно не прихватила с собой что-нибудь посвежее? Газету «Правда», например. Скажем, за двадцать восьмой, тридцать седьмой или тридцать девятый год? Там можно иметь счастье лицезреть меня с не меньшим удовольствием. Да и качество печати куда лучше. Кстати сказать, с Иосифом Виссарионовичем я смотрелся гораздо колоритнее. Представьте себе, Пал Палыч: весь в орденах, сапоги начищены, строгий мундир, лично «отцом народов» подаренные командирские часы… Приятно вспомнить, черт побери! Меня уважали и к моему мнению очень даже прислушивались. Хорошее было время, хочу вам сказать. Огромная страна, но порядок везде идеальный. От Бреста до Камчатки. Не то что теперь – один разброд да шатания. А при Джугашвили, ласточке? Украл, выпил – в тюрьму. Сказал не то – тем более. Потому что понимали: по-другому строить порядок на такой громадной территории нельзя. Какая, к черту, может быть демократия на этих бескрайних просторах? В Лихтенштейнах, Люксембургах, на худой конец, в какой-нибудь занюханной Швейцарии – да. Там спокойно можно докричаться друг до друга, находясь, к примеру, один на южной, другой на северной границе. А у нас? Попробуй докричись. Неужели вы со мною не согласны, Пал Палыч? Кстати, добрый вам вечер, друг вы мой сердечный!