Врачеватель. Олигархическая сказка
– Прощай, Серега!
– Да это я в миру Серега, а в монашестве – Филарет.
Он трижды осенил Пал Палыча крестным знамением, прочитав над ним короткую молитву, еще раз обнял его, попрощался с охраной, не знавшей, как себя вести с монахом, – «Храни вас Господь!», «Спасибо, батюшка!», затем повернулся и пошел спокойной, уверенной походкой по направлению к автобусной остановке.
– Я приду к тебе, Серега. Рано или поздно, но приду, – сказал Пал Палыч, когда в миру Сергей Алексеевич Плотников, а в монашестве казначей Филарет садился в автобус, помахав ему рукой на прощание.
Пал Палыч еще долго стоял на ветру и смотрел на пустую остановку, пока, наконец, к нескрываемой радости охранников, не сел в машину и они не отправились в путь.
От солнцевской больницы по окружной до поворота на Рублево-Успенку добрались сравнительно быстро. Потом намертво увязли в пробке. Деловая и политическая элита после трудов праведных горела желанием побыстрее добраться до своих загородных очагов, создавая немыслимую толчею мигалками, клаксонами и различными рискованными маневрами с выездом на встречную полосу, что только усугубляло ситуацию на узкой дороге, создавая дополнительные трудности. Пал Палыч был спокоен и черепашил строго в потоке. Зазвонил телефон. Пал Палыч взял трубку.
– Лариса, ты прости, забыл тебе перезвонить. Но какое же тебе огромное спасибо! Да. Нашел. Конечно, встретились. Увидимся – все расскажу. Что? – брови Пал Палыча медленно, но верно ползли вверх. – Ты хочешь поужинать со мной? И где? В «Царской охоте»? Знаешь, я только сейчас подумал, что не ел уже двое с лишним суток. Идея классная, только есть одно «но». Давай обойдемся без ресторана. Поужинаем дома. А, Женечку в отпуск? Ничего страшного. Можно подумать, что я никогда не чистил картошку. Главное – знать, есть ли она у нас и где находится. А ты бы пока, Лариса Дмитриевна, поскребла по сусекам, а я скоро буду. Мы уже в Раздорах.
На громадной кухне, где сегодня утром наша супружеская пара мирно попивала зеленый чай, нам предстала картина, достойная кисти художника или, на худой конец, пера сочинителя. Два человека, облаченные в фартуки, как минимум, лет десять не подходившие к плите, готовили себе ужин. Не желая обидеть хозяев, мы не станем говорить о том, что на кухне стоял невообразимый чад. Лишь скромно заметим, что до нас доносился приятный аромат слегка подгоревшей рыбы. На бесконечно длинном разделочном столе, наряду с тостерами, блендерами, мясорубками и миксерами, вперемежку лежали груды апельсиновых корок, картофельной кожуры и немалое количество открытых консервных банок. Лица кулинаров были предельно серьезными и сосредоточенными. Однако первых жертв избежать не удалось. Лариса Дмитриевна то и дело дула на свою обожженную кисть руки, а Пал Палыч носился по кухне с наскоро перевязанным пальцем, который он умудрился порезать, открывая банку с черной икрой. Но все эти мелочи мало заботили людей, занимавшихся на данный момент конкретным делом.
О, чудные мгновения! Ужин наконец-то был готов, стол сервирован и накрыт здесь же на кухне, свечи зажжены, в центре бутылка красного вина и два уже наполненных его содержимым бокала.
– Вот чего я, Пашка, от тебя не ожидала, так это такой молодецкой прыти.
– Да я, признаться, тоже немало вами удивлен, Лариса Дмитриевна.
– Тогда давай выпьем, и ты мне про Сережку обещал рассказать.
– Давай выпьем.
– За что будем пить?
– Только не за «что», а за «кого». Давай выпьем за Филарета.
– За какого еще Филарета?
– За Серегу. Серегу Плотникова. Это он в миру Серега, а в монашестве Филарет.
– В каком монашестве?
– Сережа монах. Служит в монастыре в Тихоновой пустыни. На нем там все хозяйство держится.
Лариса поставила свой бокал на стол.
– Сережа монах? Как это? Подожди, я что-то не понимаю. А?.. А Ирка где?
– Не спрашивал. Ну, если он монах, значит, они расстались. Монахам, насколько я знаю, в браке состоять нельзя. Я думаю, они давно расстались.
Лариса, словно застыв, неподвижно сидела за столом, глядя на бокал с вином, и не могла оторвать от него взгляд. Стоило пройти оцепенению, как воспоминания шквалом обрушились на нее. Лариса подняла голову. Она смотрела на Пал Палыча своими влажными от слез глазами, хотела что-то сказать, но не могла этого сделать.
– Монах?..
– Прости, Лариса, но не мог же я тебе не сказать об этом. Я ведь знаю, если ты в этой жизни кого-то по-настоящему и любила, так это Сережку.
Она кивала головой, и слезы катились из ее глаз.
– Я тогда тебя ужасно ревновал к нему.
– У нас ничего не было.
– Знаю. Он бы никогда меня не предал.
– Ты все о себе. Это я хотела. Очень хотела, а вот он не захотел. Таким и остался. Я поэтому и не искала с ним встречи. Боже, монах!.. Простил бы ты меня, Пашка. Что там говорить, сука я последняя. Тебе жизнь испортила, сама мучаюсь. Верно говорят: за все надо платить в этой жизни. Господи! И все-то у нас не по-людски, и все не по-христиански. Собственного сына сбагрили за кордон и довольны. Сидим тут на кухне, кукуем. Он и так за этими проклятыми миллионами ни любви, ни ласки не видел.
– Дай мне дня три, Лариса. Мне обязательно надо кое-что доделать. Клянусь тебе, завтра же закажу билеты.
– Да знаю я все твои клятвы. Сколько раз уж собирались. И дела твои знаю. Все, как в болото, затягивает. Я бы сама давно поехала. Просто знаю, что он нас вместе ждет. Потом целый год переживать будет: почему его любимый папочка не приехал.
– Больше такого не будет. Сегодня что, вторник? На субботу заказываю билеты. Все. Решено.
Лариса вытерла рукой заплаканные глаза.
– Мне час назад твой Петрович звонил, – шмыгая носом, сказала Лариса.
Пал Палыч ощутил, как за долю секунды сократились все мышцы на его теле.
– Петрович? А как он узнал твой телефон?.. Ну да, конечно… И что он от тебя хотел?
– Да вроде ничего. Извинялся за вчерашнее. Ты что, этой проститутке свой кабриолет подарил?
– Скажи, Лариса… Только соберись. Тебе его голос не показался знакомым? Он тебе никого не напомнил?
– По-моему, нет, а что?
– Точно?
– Да точно. Слушай, а чего ты так напрягся, будто кол проглотил. И что у тебя вообще с этим Петровичем происходит? А ну, давай, выкладывай.
– Я не знаю, что произойдет, но то, что происходит, уже знаю наверняка. Только я не хочу, чтобы ты об этом думала. Лучше готовься к субботе. К сыну полетим! Наконец-то! Кстати, ты знаешь, где учится твой сын?
– Как где? В Англии.
– Дураку понятно, что в Англии. В каком университете?
– Да иди ты к черту! В Кембридже, конечно.
– Молодец! Правильно. Вот об этом и думай.
– О чем?
– О субботе! О ней, родимой. Ты хоть понимаешь, что уже в субботу я увижу сына? Хочешь стихи послушать?
«Там, где бродит вечность,Там цветут сады.Дивный мой наследник,В них родишься ты».– Красиво?
– Красиво. А чьи это стихи?
– Не поверишь, сам сочинил. И даже запомнил.
– Да будет тебе заливать-то, пиит доморощенный.
– Тем не менее это правда, Лариса. Можешь не верить, а жаль.
– Да ладно, уж поверю. Трезвым, поди, сочинял, если запомнил?
– Как горный хрусталь. И музыку к ним. Впервые в жизни.
Пал Палыч почувствовал, как в области груди, где, как принято считать, находится душа, к нему возвращается боль. Она стремительно нарастала и становилась мучительной. Пал Палыч прислонился к спинке стула, закрыл глаза и положил руку на больное место.
– Что, опять?
– Ничего. Пусть поболит. Это полезно. Я потерплю. Жаль, что Филарета нет рядом. Он бы меня вылечил.
Ужин остался нетронутым. Поднявшись на лифте на третий этаж, где размещались их давно уже раздельные спальни, Лариса спросила мужа: «Паша, может, я с тобой побуду?»