Не твоя семья (СИ)

Я не знал, чего она от меня хочет, чего ждет. Я сам от женщин больше ничего не ждал: попробовал, не получилось, ок, нормально.
Я очень любил свою Белоснежку, готов быть ее семью гномами и прекрасным принцем в одном лице. Единственное, о чем просил — быть всегда на моей стороне: ты со мной, я с тобой — ничего сложного. Не вышло. С той, кого полюбил с первого взгляда, не вышло, что уж говорить о любой другой женщине…
Родительский дом находился на территории закрытого элитного поселка «Сады Майендорф»: на меньшее один из самых богатых министров в правительстве не согласен. Четырехметровые ворота плавно отъехали в сторону, пропуская машину. Меня знали, поэтому охрана не приставала с документами ни на кпп, ни здесь: отец очень переживал за безопасность, поэтому пара крепких парней с боевым оружием всегда дежурили на входе.
Я считал это перебором — те самые перегибы на местах. Замки, высокие заборы, охрана — бандит, а не слуга, мля, народа. Хотя время неспокойное, отца понять можно.
Ехал до особняка еще минуты три — петлял по дорожкам, объезжал фонтаны и злился, глядя на писающих мальчиков с золотыми крылышками. Как я здесь жил?! Это же музей, не меньше! Наш дом совсем иной. Мой. Теперь только мой.
— Здравствуй, сынок, — мама, до сих пор тонкая и изящная, крепко обняла и поцеловала в щеку. — А Геля где? — попыталась заглянуть в салон моей ауди, затем меня внимательно оглядела. Отец, естественно, рассказал, что беременность ненормальная, но подробностей и сам не знал.
— Давай в дом пройдем, — подтолкнул ко входу. Объявлю, что отныне разведен, им обоим. Меньше ахов и охов будет. Мама при отце привыкла маскировать чувства, мимикрируя под любую ситуацию и настроение мужа. Он не плохой человек, но тяжелый и авторитарный. Я в него.
— Сын, — отца встретил на выходе из кабинета, — у меня презент: сигары из Доминиканы. За коньячком перетрем насчет новых кандидатов в министры. Конкуренты твои будущие.
Он только сейчас заметил, что я один: бровь вскинул, в лицо впился острым взглядом, затем скомандовал:
— После ужина.
Ели молча. Мне кусок в горло не лез, а над столом тяжелый флер тлена. Все поняли, но предпочитали жрать каре барашка и запивать красным Каберне. Очень изысканно и вкусно, но я отбросил приборы. Нет у меня аппетита.
— Мы с Ангелиной развелись, — объявил, вытирая рот белоснежной тканевой салфеткой. — Сегодня.
— Ох! — воскликнула мама. — Но как же… Она ведь беременна!
Не могу сказать, что жена и мать были подругами, но последняя, видя любовь Гели, радовалась. Она одобрила мой брак по любви. В отличие от отца.
— Плоду в ней, — начал, глядя в глаза матери, — поставили диагноз синдром Дауна. Альберт Ромович и врачебная комиссия настаивали на прерывании беременности. Ангелина захотела родить. Я поставил ультиматум, она его не приняла. У меня нет жены и не будет ребенка, — закончил жестко.
— Хм… — только и услышал от отца. Но он недолго переваривал: — Правильно сделал, что убрал ее с глаз быстро и по-тихому.
— И все? — с саркастичной насмешкой уточнил. — Я беременную жену нах послал, а ты так спокоен.
Отец жестко взглянул на меня. Такие же серые глаза: уверенные, грозные, злые. Мои.
— Ты что хочешь услышать? Осуждение и порицание? Трижды ха! — неприятно рассмеялся. — Я не одобрял твой брак, но никогда не лез, хотя были кандидатки по статусу. Но если женщина не может выполнить свою прямую функцию, то ей не место рядом с тобой.
На этих словах мама со звоном уронила приборы и, извинившись, буквально выбежала из-за стола.
— За тобой большое будущее, и ты все правильно сделал, — отец продолжил, провожая ее взглядом. — Если врачи говорят, — теперь на меня смотрел, — надо слушать. Если Ангелина дура — это не твоя проблема. Закон на твоей стороне.
Я горько усмехнулся и вышел из-за стола: матери в глаза посмотреть хотел. Поднялся в хозяйскую спальню, постучал. У них с отцом все как в княжеских семьях: будуар жены соединялся дверью с комнатой мужа.
— Войдите, — услышал приглушенное. В роскошной бледно-золотой спальне ее не было. Мама нашлась в ванной. Она умывала лицо. Плакала.
 
— Презираешь меня? — спросил у ее отражения. Она молчала. — А себя?
Мама повернулась: глаза, полные слез… Она руками обняла мое лицо и шепнула:
— Себя да. Тебя, — и поцеловала в лоб не без моей помощи: слишком миниатюрная женщина, — нет. Ты мой сын. Я тебя всегда поддержу. Дети — это лучшая версия нас.
— Нет, мам, — накрыл холодную ладонь, — я получился дерьмом.
Она не стала возражать. Осуждает, но молчит. Это очень по-матерински.
— Эту тему мы закрываем, — подвел черту. — Больше не хочу слышать о жене и том… создании. Надеюсь, ты меня услышала.
Я дал возможность обсудить ситуацию сегодня, даже наорать и поругать как маленького позволил бы, но раз это никому не нужно, значит, заканчиваем. Больше такого шанса не предоставлю.
Утром заехал в «Загитов и партнеры». В этом деле нужно поставить жирную точку. Финансовую.
— Сколько собираешься ей платить? — Марат лично занимался моим делом, хотя эту работу мог передать рядовому специалисту. Возможно, я и сам этого хотел бы. Друг ничего не говорил, но иногда бросал слишком тяжелые красноречивые взгляды. Надеюсь, с женой будет выбирать выражения, описывая наш с Ангелиной развод.
— Пятьсот ежемесячно и десять лямов одноразово, — ответил глухо.
Марат присвистнул. Ангелина не справится одна. Это сейчас она храбрилась, но настоящих трудностей не видела. Я оберегал ее, холил и лелеял. Цели оставить ее без средств к существованию у меня не было. Все же она повела себя правильно и достойно: без истерик и меркантильных попыток отсудить у меня имущество. Я буду помогать финансово. Знать о ней и плоде ничего не хочу, но платить буду. Не я, а банк, конечно. Марат оформит документы, чтобы к этому вопросу мы больше не возвращались.
— Ты как сам? — Марат неожиданно сбросил маску равнодушного юриста и перевоплотился в друга. Мы ведь не говорили об этом по душам: все четко, быстро и по делу. Я вообще душу никому не изливал. Может, надо бы, да поздно. Время ушло. Не хочу говорить о ней. Думать тоже не хочу, но с этим сложнее. От людей убежать легче, чем от себя.
— Охранено, — сухо ответил, подписывая доверенность на банковское обслуживание. От дальнейших расспросов спас сигнал напоминалки в телефоне.
Шрек. Таблетки.
Мля! У нас с Ангелиной синхронизирован календарь по домашним делам. Домом, бытом и собакой занималась она, но теперь ее нет. Или есть? А вдруг она еще не уехала?
— Заканчивай без меня, — стремительно поднялся и вышел. Уже по дороге в Сколково понял, что жены не могло быть дома. Она ключи бросила практически мне в лицо. Машина тоже стояла на парковке лофта. Геля слишком уверенно заявила, что видеть меня больше не хочет. Со зла и обиды, естественно. Она меня любит. Страдать и жалеть начнет уже очень скоро, но это будут ее проблемы.
Остановился возле ажурных ворот — не стал искать пульт и заезжать. Вряд ли надолго задержусь. Дверь поддалась легко: не успел войти, как Шрек с восторженным лаем бросился в ноги.
— Привет, бродяга, — присел и потрепал по коричневой морде. — Одни мы, да? — спросил, но ответ витал в воздухе: запах дома, родного, любимого, увядал, растворялся в воздухе вместе с ароматом хозяйки, уступая место дереву и мебели. Когда становилось пусто, появлялся запах либо свежего ремонта, либо затхлости. В доме пахло ремонтом, а затхло у меня исключительно внутри. — Пойдем, покормлю тебя и таблетки выпьем.
Только где они… Неделю назад Шрека пронесло знатно. Ангелина в клинику возила его, лекарство назначили для микрофлоры желудка. Я был в курсе исключительно поверхностно.
На кухне в собачьем закутке было три тарелки с едой, и Шрек умял все. Оголодал, бедолага. Я насыпал корм и огляделся: где его лекарство могло быть, хотя бы чисто теоретически? Взгляд споткнулся о листок на холодильнике, придавленный магнитом. Красивым ровным почерком написаны инструкции по жизни с собакой. Геля позаботилась.