Крик потревоженной тишины. Книга 1

– Я недоучил, – смущённо ответил Илдани. – Выучить-то выучил, но с запинками. Иногда слова путаются и меняются местами. Но меня больше всего пугает другое: я не могу удержать в голове столько стихотворных и прозаических фрагментов. Да к тому же это надо учить на древнем языке…
– Ты знал, куда шёл, – сделал ему замечание учитель.
– Да, знал. И не жалею об этом, просто говорю, что забываю некоторые тексты.
  
– Это не беда, – успокоил его служитель. – Наша память несовершенна. Мы все что-то да забываем. Главное, когда станешь служителем, перед службами повторяй то, что должен будешь читать наизусть. Это будет полезно.
– Я просто другого в толк не возьму, – вздохнул Илдани. – В последнее время я всё чаще думал об этом, но только сегодня у меня с вами возникла такая неформальная обстановка, что я решаюсь спросить…
– Ты бы мог спросить и раньше, – улыбнулся Тальми. – Не надо держать гнетущие мысли при себе. Ты должен доверять мне и всем служителям как самому себе, ведь мы – твоя духовная семья. А другой, сам знаешь, у тебя не будет. Может, тебя это и волнует? Меня, к примеру, в твоём возрасте немного заботило. А временами, – он мечтательно улыбнулся, – а временами «о мире мысли, что нас отвлекают от изученья Правил и Явлений», как это сказано в четвёртом томе Дополнений, просто не давали мне сосредоточиться.
Илдани странно посмотрел на учителя: неужели по нему можно сказать, что он не сосредоточен? Ведь он же сосредоточен всегда.
– Нет, дело тут совсем в другом. Когда я шёл сюда учиться, то думал, что стану ближе к пониманию Закона, смогу приблизиться к пониманию сути. Словом, смогу стать мудрее.
– А разве ты не становишься мудрее? – удивился Тальми. – Ты – самый талантливый ученик из всех, кого я знал лично. Уж кто-кто, а ты-то как раз приобщаешься к мудрости, не беспокойся.
– Мне очень приятно слышать от вас эти слова, – поблагодарил Илдани, – и они меня успокаивают: ведь ваше мнение мне дорого. Но всё-таки мне продолжает казаться, что это не так…
– Почему же? – ещё сильнее удивился служитель и, подойдя к книжному шкафу, достал из него две книги. Разумеется, это были сама Книга и какой-то том Великих Дополнений.
– Видите ли, – замялся Илдани. – Почти всё время, что я здесь учусь, я занимаюсь заучиванием разных текстов, причём каждый текст учу в трёх вариантах: в прозе на современном языке, а ещё два стихотворных варианта – на современном языке и на древнем. Древний язык очень сложен, вы и сами это понимаете!
– А раньше учиться было труднее, – вставил Тальми, – раньше надо было учить ещё и древний прозаический вариант! Ну, так продолжай.
– Изучаю последовательность действий при проведении ритуалов и мистерий, изучаю множество текстов, которые составлены весьма хаотично, повторяют друг друга и говорят зачастую об очевидном. Учу много однотипных случаев проявления Закона, изучаю жизнь авторов этих книг и многое, многое другое. И сам древний язык, который очень сложен. Без его знания можно было бы обойтись: «Книга Явлений» хоть и написана на нём, но уже давно переведена лучшими переводчиками мира. У меня складывается ощущение, что я изучаю не столько Закон, сколько жизнь людей, которые изучали Закон до меня. И за всей историей, лингвистикой и изучением символических действий и слов при ритуалах я совсем не изучаю сам Закон. Я и не понимаю, что это такое.
– Ох, – вздохнул Тальми и положил увесистые книги на стол. – Отчасти ты, конечно, прав. Но плохо, что ты пускаешь в голову такие мысли: они мешают изучать науки, которые тебе необходимо знать как будущему служителю. Чтобы они тебя не отвлекали, я быстро развею все твои сомнения. Дело тут вот в чём. Закон для нас недосягаем: он слишком высок. Только избранные могут понять его. Да и к тому же Закон и так открылся нам во всей своей полноте в виде Явлений. Остаётся постигнуть их смысл, но и это уже сделали мудрецы, жившие до нас. Наша цель – систематизировать то, что они поняли.
– Но эта систематизация выливается в хождения вокруг одних и тех же мыслей, и притом очевидных. Например, автор пятого Дополнения – Ориенс – рассуждает о том, как Закон дарует нам жизни при повышении звания. А дальше он тридцать девять страниц рассуждает о том, как же хорошо получить ещё одну жизнь. Но ведь это ж так долго читать, притом что и так ясно, насколько хорошо получить жизнь. Однако я был бы готов восхищаться и этим текстом, хотя бы из уважения к его автору, – но насколько же этот текст однообразен: первая страница по смыслу ничем не отличается от любой другой. То он рассуждает о том, как, имея жизнь, можно путешествовать, то говорит о пользе приятного горного воздуха, то приводит в пример пчёл, живущих совсем не долго. Что тут можно почерпнуть? Ориенс говорит очевидные вещи.
– Жаль, что ты об этом задумался, – повторил Тальми, – урок придётся ненадолго отложить, чтобы я мог разубедить тебя. Это называется максимализм. То, что написал Ориенс, – абсолютная правда.
– Да, но это также и совершенная очевидность!
– Нет повода, чтобы не читать правду, – отрезал Тальми. – Кроме того, это очень красивый текст. Наши учёные до сих пор спорят: является этот текст стихами в прозе или прозой.
– Но ответ на этот вопрос не приблизит нас к пониманию Закона. Он только расскажет чуть больше об авторе.
– И хотя бы из уважения к автору нам и надо ответить на него.
– Но авторов за сотни лет накопилось так много, что всю жизнь можно ломать над вопросами об их жизни голову – из уважения – и не начать думать о самом Законе. Уважение губит весь прогресс: авторам было бы это не очень приятно, я думаю.
– Pea oteaceéri memólo iveeváol Ermólo na gubasiúo zeelóio! [3] – прошептал Тальми.
– Érmo, olóin [4], – уныло ответил Илдани чисто по привычке.
Потом они некоторое время сидели молча. Учитель уставился в книги, а ученик – в чистый лист бумаги. Первым заговорил учитель, потому что Илдани стеснялся продолжить беседу, полагая, что и так сказал лишнего. Лишнего – по мнению учителя, а не по его собственному мнению, ведь мнение Тальми обладало для него большой ценностью.
– Пусть и вся жизнь, – сказал наконец служитель. – Однако нельзя забывать об уважении. Тот, кто его забудет, перестанет быть человеком!
– Но перестать изучать их, чтобы начать изучать сам Закон, – это не значит забыть об уважении! – робко возмутился Илдани. «Это значит проявить здравый смысл», – добавил он мысленно.
– Нет, читать произведения данных авторов очень полезно: это дисциплинирует, развивает ум и повышает эрудицию.
– Но авторы писали, в частности, что можно самому войти в контакт с Законом, ощутить его великолепие, получить частичку нового знания или лучше усвоить старое. Почему же мы не пытаемся обратиться к Закону?
– Как это не пытаемся?! – От удивления глаза у служителя округлились. – В большинстве наших обращений так или иначе присутствует призыв к Закону. А каждый свой день порядочный человек должен начинать со слов «Закон, ты вразуми меня – и жизнь пусть станет посветлее; я каждый час ночи и дня к тебе взываю, не робея». А мы-то говорим это правильно – на древнем языке: «Ermo, oloin…» – и так далее.
На это Илдани ничего не мог ответить. Он вместо ответа учителю ответил сам про себя: «Никто не говорит это искренне. Все – на автомате! Да и вообще, всё, что мы говорим, всё на автомате! Да и почему нельзя то же самое сказать своими словами! Неужели Закону приятно, что все говорят не так, как им того хочется, а так, как за них придумали говорить другие люди! Все люди носят одежду своего размера, чтобы она не жала и не болталась. Почему же надо говорить одинаковые слова…» Вслух же он сказал:
  
– Я понял, учитель. Прошу прощения. Позвольте только уточнить: какова истинная причина того, что Закон считается полностью открытым для нас и не нуждается в уточнениях?
– Неправда, в мелких деталях всё уточняется и по сей день.