Бунт (СИ)

— За что ты убил полковника и полуполковника? — видимо, начался допрос.
Я с большим трудом поспевал за боярином, прихрамывая на правую ногу. Сперва подумал, что отлежал её. Но нет, всё-таки неслабый ушиб я получил. А ведь не сказать, что нога болела.
— Тебя здесь били? — строго спросил боярин, поглядывая через плечо, в сторону плетущегося следом десятника Никифора.
— Имел баталию с крысами. Поскользнулся и ушибся, — не стал я пока выдавать стрелецкого десятника.
  
Знаю ещё из прошлой жизни, что жалобщиков не сильно жалуют в любом мужском обществе. Да и не пристало мне жаловаться на какого-то там десятника. Найду ещё возможность выбить пару зубов этому Никифору.
— Так за что ты загубил людишек государевых? — повторил свой вопрос Матвеев.
— За многое, боярин. И за то, что стрелецких десятников принижали, что, как холопов своих, пахать землю направляли, да ещё и батогами били. Но не то стало первой причиной. Они же склоняли стрельцов пойти супротив государя нашего Петра Алексеевича.
Я сделал паузу и весомо, насколько мог после всего пережитого, произнёс:
— Я отказался, как и другие стрельцы. И тогда сперва полуполковник убить меня пробовал, но я защитился и убил его. А после то же самое сделал и полковник, напал на меня, — отвечал я.
Да, это была полуправда с изрядной примесью лжи. Но я рассчитывал, что именно такое моё объяснение случившегося быстрее настроит Матвеева на более конструктивный диалог, чем если мы будем выяснять степень моей вины.
— Вот как… Отчего так чудно говоришь? Словно бы и разумею я тебя, но как бы и не московским говором баешь? — последовал очередной вопрос, на который и стоило бы ответить, да вот не знаю, как.
Но Матвеев-таки ждал ответа. Чем же прикрыться? Может, я того не замечаю, как у меня проскакивают в речи заимствованные слова из других языков? Чем не объяснение?
— Как и доложил вам, ведаю иноземные наречия. Случается так, что могу слова изменять под влиянием иноземных языков! — ответил я. — Путаю порой.
— Как нож пронёс? Али не обыскали тебя? — строго спросил боярин.
Хотелось бы думать, что эта строгость, скорее, адресована тем, кто меня сюда привёл и хорошенько не обыскал.
— Так считаю, что оружие у каждого мужа повинно быть. Ему ж должно быть разумным, твёрдо знать, когда можно пользоваться оружием, а когда не след, — отвечал я, стараясь набраться терпения.
Я бы уже давно перешёл к делу, а разговор всё как-то вокруг да около, но никак не по сути. Может быть, в этом мире всё так — медленно, вокруг да кругами. Вот только никакого времени сейчас нет, чтобы разводить разговоры о предназначении мужском.
— Так что, полковник твой, рассказываешь, призывал тебя и иных стрельцов на бунт? Что обещал? — последовал, наконец, вопрос по существу.
— Выплаты обещали, уже за утро выдавать будут. Всё сполна, но не от имени главы стрелецкого приказа, а от Хованского! — ответил я, почувствовав некоторое облегчение — наконец-то конструктивный диалог.
— И полк твой готов встать на сторону царя?
— Да. И могут и иные так жа. Но токмо… ты, боярин, не взыщи. В иной раз, не посмел бы и говорить такое. Но нынче… Не хочу я крови русской, как и твоей погибели. Есть списки, кого убить. Но говорить нужно, договариваться. Ивана вторым царем ста…
— Молчи! — резко оборвал меня Матвеев.
И вдруг Артамон Сергеевич Матвеев резко развернулся и направился в сторону Красного крыльца. Я уже было хотел озвучить некоторые свои заготовки, копошился в мыслях, что бы вперёд сказать, чтобы Артамон Матвеев остолбенел и точно захотел остаться для разговора. Но услышал на немецком языке:
— Рихтер, проводи этого стрельца к себе в караульную. Возьми ефимку за службу тебе, да покорми стрельца. Я скоро приду! — сказал Матвеев, передал серебряную монету офицеру и обратился ко мне: — Приведешь полк в Кремль. Ко мне приведешь, а не к кому иному. Ну и царю, я за него стою. Сладишь, иной разговор будет. Покамест многое ты сказал. Еще прознать про то нужно. Но коли лжа… Убью!
Ну и ладно… Может мне не нужно и в караульную, подожду уже, пока доберусь в Стрелецкую слободу и там поем? Или от еды не стоит отказывать. Да и сам? Один? В слободу через уже бурлящий город?
— Веди меня, хер Рихтер, корми! — сказал я на немецком языке, удивляя и немца и Никифора.
Рихтер пошел вперед, а я резко развернулся и, извлекая нож из рукава, рванул в сторону Никифора, который все так же сзади плелся. Тот ничего не успел сделать, как лезвие уже было у горла.
— Ну? Что скажешь, десятник? Толпой бить одного по чести, а как сейчас? — прошипел я.
Другие не спешили меня оттягивать, да и понимали. Тут же одно неловкое движение, и все… Был Никифор, да весь вышел.
— Прости, Егор Иванович, бес попутал, — прошептал десятник.
Вот же! Имя даже вспомнил.
Я отпустил Никифора, демонстративно вновь спрятал нож. И не потому я отступился, что Рихтер взвел курок своего пистолета. Убивать сейчас мне было никак нельзя. Но и не воспользоваться возможностей поставить на место зарвавшегося десятника, нужно обязательно.
— Все, хер Рихтер, — сказал я, расставляя руки в сторону. — Ведите меня кормить. Голодный… Вон, на людей бросаюсь уже.
* * *
Артамон Матвеев спешно покинул колодную Кремля. Давненько она уже не использовалась по назначению. А по мнению боярина, стоило бы немалое число людишек подержать в холоде да в темноте, а не лишь железом калёным спрашивать.
Артамон Сергеевич хотел ещё немало о чём спросить того очень странного, чудного стрельца, но не было времени. В Кремль в ночи уже прибыл патриарх, и если Матвеев не вернётся на Совет клана Нарышкиных, то они могут до такого додуматься, что лишь хуже всё будет.
Матвеев понимал, что и без того ситуация крайне сложна. Уже стало понятно, что Юрий Алексеевич Долгоруков знал о том, что стрельцов стращают, но не придавал этому факту должного значения. Да и когда бывало, чтобы стрельцы были всем и всегда довольны? Вечный ропот.
И верно, выплаты должны были действительно производиться уже завтра. А это означало, что большая часть стрельцов угомонится, погуляет, может и пображничает, и через пару дней сходят в церковь, отмолят грехи, да станут восхвалять царя Петра Алексеевича.
Нечего и беспокоиться, вроде как.
И Матвеев понимал, что глава стрелецкого приказа Долгоруков имел основание так думать. Но то, что сейчас сказал стрелецкий десятник…
— Вот же черти Нарышкины! — не выдержал и вслух сказал Матвеев, когда уже поднимался по лестнице на Красное крыльцо. — Прости, Господи, мя грешного.
Боярин троеперстно перекрестился и, не без некоторого напряжения сил, превозмогая одышку, взобрался на Красное крыльцо. Всё-таки праздное пребывание в ссылке без какой-либо активности сказывалось на здоровье этого внешне ещё весьма сильного и бодрого человека.
Матвеев направился в Грановитую палату, куда переместился Совет. Решительно боярин вошёл внутрь, сразу же взглянув на своего недоброжелателя — патриарха Иоакима.
— Не скажу, что рад видеть тебя, Артамон. С изнову латинянство прибыл ты насаждать? — пробасил патриарх, сразу обозначая свою позицию.
— Нет, владыко. Лишь сеять здравыя смыслы, лишь токмо их, — отвечал Матвеев.
На самом деле, не сказать, что Иоаким так уж люто враждовал с Матвеевым. Их противостояние было чем-то средним между дружеским подначиванием и серьёзным разговором двух влиятельных людей. Тем более, что патриарх в некоторых вопросах всё-таки смягчил свою позицию относительно западничества на Руси. Ведь и предыдущий царь, Фёдор Алексеевич, с большим усердием продолжал политику своего батюшки, насаждал западничество.
  
Иоакиму, скорее, всё же приходилось мириться с некоторым влиянием европейской культуры, так как старообрядцы всё прочнее занимали позицию хранителей старины, противопоставляя себя официальной церкви и обвиняя её в западничестве.
— Я рад видеть тебя, владыка, — сказал Матвеев и подошёл к патриарху, испрашивая у него благословения.