Последний день войны

— Потерпи, хороший мой… немножко ещё потерпи… — зашептал он псу.
— Пойдём, — Вадим потянул друга прочь, глядя на упрямую спину мальчишки. — Собака не твоя, чего в чужие дела лезть?
Ротбирт кивнул. Они отошли до речного берега, где народу была пропасть. По песку зашагали дальше.
— Скольких свалил? — нарушил молчание Ротбирт. Вадим ответил тут же:
— Одного латного, восьмерых простых. Не худо, а?
  
— Не худо, — согласился Ротбирт, — но у меня двое латников и семеро простых. А стрелами — не считал.
— Тебя на самом деле не Леголас зовут? [5] — пошутил Вадим. И продолжал, не обращая внимания на изулмённый вид друга. — Смотри, небо какое… плохое. Не ваши боги гневаются, случайно?
Ротбирт сразу понял, о чём говорит Вадим. Закат полыхал, как чудовищный кровавый костёр. А странные тучи обрисовали на фоне пожарища силуэт кракена — Чинги-Мэнгу жадно шевелил щупальцами, подбираясь к заходящему солнцу. Но Ротбирт передёрнул плечами:
— За что гневаться богам? А что до этого, — он махнул рукой, — их многолапый подавится Солнцем. Не по силам твари одолеть наших богов — самого Астовидату Расчленителя загнали они в подземелья, и уж солнце-то какому-то слизняку точно не отдадут! Нет, Славянин, — он положил руку на плечо Вадима, звякнул сталью о сталь, — солнцу бежать по небу до последних дней, и даже данвэ ничего не могут с этим поделать, — он сплюнул в песок. — А уж конца времён мы с тобой точно не увидим, даже если проживём сто раз по сто лет!
— А ты бы хотел столько прожить? — Вадим поудобнее перехватил шлем под мышкой. Ротбирт задумался и ответил словно бы нехотя:
— Не знаю… Не худо было бы и посмотреть, как и что там будет. Но, прожив такой срок, можно и разум потерять от увиденного и разлук. Представь — ты живёшь, а те, что рядом, уходят снова и снова… Нет, не хочу! — сказал он, словно рубанул. — Своё прожить с честью — и хватит, а там можно посмотреть и ту сторону, да и проверить, вправду ли так красивы Девы Ветра и так ли широки ворота у дома Дьяуса, как тут поют наши певцы…
— Вон повозка, — указал Вадим. — Чёрт, — сказал он по-русски, — до неё-то не добрались?!
— Да Эрна за наше добро целый отряд этих кривоногих кулаками перебьёт! — засмеялся Ротбирт.
Но Эрне, как оказалось, не выпало случая показать своё геройство — до повозки никто не добрался, зато немая проливала уже горькие слёзы, решив, что её благодетелей убили.
— Ничего себе, — расстроено сказал Вадим. Он терпеть не мог женских слёз, считал их признаком притворства и никогда не утешал ревущих девчонок, но… тут-то совсем другое дело, видно же. Ротбирт тем временем, сдёрнув кольчужную перчатку, погладил девушку по медным волосам, кашлянул, неумело буркнул:
— Ты… ну, мы ведь живы… Ты не плачь, а?
Девушка, улыбаясь сквозь слёзы, закивала. Показала жестом: "Хотите есть?"
— Лучше дай пива, если ещё осталось, — усмехнулся Ротбирт, кажется, сам смущённый своей нежностью.
Пиво ещё осталось. Только теперь мальчишки поняли, до какой степени хотят пить — до головокружения! Фактически с утра ни тот ни другой не притронулся к воде…
— Интересно, а кто сварил первое пиво? — Вадим вытер ладонью губы.
— Дьяус, — предположил Ротбирт, переведя дух. — Правда… — он задумался, — …сколько я песен слышал — нигде об этом не сказано.
Напившись, они стали помогать друг другу стаскивать доспехи. Эрна сбегала к реке за водой, притащила две бадьи. Мальчишки хотели вымыться, а Эрна только головой качала, глядя на них. И русский, и анлас походили на бело-синих леопардов — пёстрые от синяков, ссадин, кровоподтёков…
Вадим нагнулся, упираясь ладонями в колени. Ротбирт, подняв бадью, выплеснул половину воды на спину друга — ахнувшая струя разбилась о лопатки и шею, скатываясь на землю, застыла в пыли серыми струйками и шариками. Вадим вздрогнул и захохотал, а Ротбирт начал равномерно лить на него остатки воды. Эрна тем временем кипятила в котелке травы для примочек.
— Тёплая вода, — сказал Вадим, разгибаясь и поводя плечами — шевельнулись под кожей бугры и канаты мышц. — Нагибайся.
И помедлил. Ему показалось на миг, что перед ним стоит и ждёт своей порции "обливалки" Олег…
Вымывшись, они снова влезли в одежду, хотя обоим непреодолимо хотелось спать.
— Пошли глянем, живы ли наши, — предложил Ротбирт, одёргивая вест.
Они снова зашагали мимо повозок, где уже налаживалась нормальная походная жизнь. Убитых лучше забывать сразу после того, как они убиты, иначе на войне просто сойдешь с ума.
Седой, как облако, старик, сидя у ловозки, затачивал лезвие саксы. Вид у него был самый счастливый — очевидно, уже давно не выпадало такой драки. Мальчишки остановились возле него, и Вадим дружелюбно спросил:
— Многих прирезал, дедуля?
— Куда там, — прокаркал старик разочарованно. — Два десятка лет не сражался, состарился, всю сноровку отлежал! Одному костыль под коня вставил, — старик показал на рогатину, лежащую рядом — видимо, ею он пользовался вместо костыля, — он и навернулся, а я уж сверху насел и… — он стиснул сухие, но крепкие, здоровенные кулаки. — А уж второй-то меня мало не покалечил ещё раз, жопа Расчленителя! Да внучок мой младший его рогатиной в поддых — ничего, ладно получилось… Да и то сказать, — дед пригорюнился, — кому я на той стороне-то нужен, калечный? Пользы тоже… Нет, славяне рубиться были покрепче! — глаза старика молодо блеснули. — Как, бывало, заорут: "Рысь, Рысь!" Ну и мы им в ответ рявкаем, а после… Да-а-а, старый я стал, старый совсем…
— Худо, — роазочарованно вздохнул Ротбирт, подмигивая Вадиму. — А мы тебя, дед, хотели было к девушкам позвать.
— Сказано же — стар я по девкам бегать, — сердито ответил старик и задумался. — Вы вот что, — добавил он. — Вы ведите их лучше сюда.
Мальчишки переглянулись и захохотали.
  
Интерлюдия: Рукодельница
 
 
 
Над лампадой взгляд приветный — то Господь глядит,
 
Я до зорюшки рассветной не ложуся спать,
 
Завтра милый друг в ворота постучит
 
И попросит плащ примерить-показать.
 
 
 
Как просил любимый: "Сделай ты мне белый плащ,
 
Чтобы в странах чужедальних ты была со мной,
 
Коли сделаешь с любовью да молитвою,
 
Он в бою меня укроет, словно щит стальной."
 
 
 
Я бы белый плащ да сделала, любимый мой,
 
Только ткань моя стара да не белена,
 
Вышью я цветов да дивных птиц по ткани той,
 
Раз не может она стать как снег белая…
 
 
 
Вот пришел любимый утром — выношу я плащ,
 
Он цветами да жар-птицами до пят расшит.
 
Как накинул его милый так услышал треск,
 
То под вышивкой волшебной серый холст трещит.
 
 
 
Подошел о мне любимый, в лоб поцеловал
 
И с дружиной воевати ускакал…
 
 
 
В дом вошла я, а с иконы взгляд — как острый меч,
 
И Господь из-за лампады говорит:
 
"На беду себе расшила ты цветами плащ!
 
Не спасет он друга — будет друг в бою убит!
 
 
 
Коли вынесла б ему ты небеленый плащ,
 
Как одел его бы милый да плечом повел,
 
Вмиг бы стала та холстина будто снег бела
 
И с победою да славой он назад пришел!.."
 
 
 
Над лампадой взгляд как месяц — то Господь глядит,
 
Я до зорюшки рассветной не ложуся спать,
 
А во чистом поле милый друг убит лежит,
 
А в груди его стрела басурманская!.. [6]