Яд минувшего
– Я не слишком быстро иду? – прошелестел монашек, тряся четками. – Если ваше высочество…
– Не слишком, – отмахнулась Матильда, взбираясь по скользкой от мокрого снега лестнице. Вообще-то южной старухе при виде голубых глазок и лезущих на лоб светлых прядок полагалось рассиропиться, а было сразу противно и стыдно. За себя, семнадцатилетнюю, влюбившуюся в слезливого принца. И за белокурого внука, на второй день царствования угробившего прорву народа.
– Осторожней, здесь порог.
– Вижу. – С Левием следовало говорить раньше. Если кто и мог удержать Альдо в узде, так это кардинал, да и то до коронации. Теперь вино прокисло, остался уксус; хочешь – пей, хочешь – лей…
– Ее высочество к его высокопреосвященству.
– Спасибо, можешь идти.
Перед кардиналом следовало преклонить колени, но колени болели, да и пришла она не к духовнику, а к другу Адриана.
– Мы можем пройти в исповедальню, – кардинал выглядел краше в гроб кладут, одно слово – Дора, – а можем выпить шадди. Или моя принцесса желает чего-нибудь покрепче?
– Покрепче, – не стала ломаться Матильда, – и побольше.
Левий усмехнулся, отпер бюро и вытащил внушительный четырехгранный графин.
– Настойка на зеленых орехах, – объявил он, – помогает при болезни сердца. Или печени, или еще чего-нибудь. Главное, что помогает, но шадди я все равно сварю. Для себя – вы можете не пить.
– Совсем не ложились? – Запах шадди, дыма и свечей, такой знакомый и спокойный. Прикроешь глаза – молодость, откроешь – старость.
– Ложился, – заверил кардинал, разливая настойку в серебряные стопки, до одури знакомые. – Генерал Карваль закончил свои… благие дела еще вчера, в городе спокойно, герцог Эпинэ придет в себя завтра или послезавтра. И почему мне было не лечь?
– Выспавшиеся люди выглядят иначе, – уперлась Матильда, принимая стопку.
– Лежать не значит спать, – его высокопреосвященство пошевелил лопаткой темный песок. – Когда и думать, если не ночью?
Адриан тоже ночи напролет думал и пил шадди. И жаровня у него была точно такой же, со спящими львами.
– Юнний шадди не пьет. – Кардинал то ли проследил взгляд гостьи, то ли догадался. – И не шадди тоже. Преосвященный Оноре отдал мне жаровню Адриана и кое-что из его вещей. Из его личных вещей, их было немного. Так что вас беспокоит?
Матильда допила настойку и аккуратно поставила серебряную память на стол черного дерева. Напиток был крепким, почти тюрегвизе, только вместо перечного огня – вяжущая горечь.
– Я ничего не могу сделать, – призналась принцесса то ли себе, то ли Левию, то ли покойному Адриану, – ничего…
– Церковь дарит утешение многим, но не нам с вами, – мягко произнес кардинал. – То, что произошло, уже произошло. Вы можете что-то изменить? Я – нет! Значит, надо жить дальше. Вам сейчас плохо, но разве это первый раз?
– Не первый, – женщина потянулась за графином, но Левий ее опередил. Булькнула, полилась в серебряное наследство коричневая с прозеленью струя. Вот бы напиться до потери если не сознания, то памяти.
– Что именно вас напугало? – Его высокопреосвященство вытащил свою посудину из жаровни и теперь, сощурившись, переливал шадди в чашки. – Армии на границах? Дора? Айнсмеллер?
– Мерзавец получил свое! – Зачем она кричит? Все уже случилось, как сказал Левий. Кровавые лоскутья засыпали песком и вместе с ним вывезли. Можно было не смотреть, только она смотрела.
– Айнсмеллер заслуживал казни, – кардинал задумчиво смотрел в пустую жаровню, – но он был не казнен, а убит. В святой обители, но это не приблизит к Рассвету ни убийц, ни убитого, ни свидетелей. Вы будете шадди?
Матильда кивнула, но выпила настойки. В юности она видела, как убивали конокрадов, а однажды возле Сакаци схватили вдову, свалившую в одну могилу убитого с убийцей. На закате ведьму сожгли в собственном доме, это было правильно, это защищало живых…
Что-то мягко и тяжело шлепнуло об пол. Кошка! Соскочила откуда-то сверху, потрусила к окну.
– Ее зовут Альбина, – кардинал смотрел на гостью и улыбался уголком рта. Вдовствующая принцесса поджала и без того надежно скрытый юбками живот.
– Ваше высокопреосвященство, – сейчас она напьется и назовет кардинала Левием, да он и есть Левий, – вам не тошно в вашем балахоне?
– Не тошней, чем вам в парике, – улыбнулся клирик. – Увы, основатели Церкви попали в незавидное положение. Абвениаты расхватали все цвета, хотя, если исходить из того, что Кэртиану создали их боги, все права за ними.
– Адриан любил красный. – Матильда словно вживую увидела алого льва на сером бархате и кардинальское кольцо с рубином.
– В нашем ордене… то есть в ордене Славы, неравнодушны к алому. – Левий отставил шадди и скрестил руки. – Так повелось с Чезаре Марикьяре. Он так и не расстался с Молнией, и не он один, льву присягали многие Эпинэ.
– А Руций? – Кладбище Семи Свечей, львиное надгробие, каменные лапы, обернувшиеся руками, рыцарь, похожий на постаревшего Иноходца, было это или приснилось?
– Руций? – переспросил кардинал. – Который из двух?
– Тот, что похоронен в Агарисе. Мне показали его могилу на кладбище Семи Свечей.
– Они оба там. – Левий казался слегка удивленным. – Руций Первый был сыном ординара из Придды, Руций Второй – подкидышем. Ходили слухи, что он сын Шарля Эпинэ от какой-то мещанки. Его святейшество их не опровергал, но и не подтверждал. А в чем дело?
– Я видела на его могиле олларианца. – Спросить, что ли, считается ли соитие с ожившей статуей грехом или нет? – Сумасшедшего.
– Где? – не понял кардинал. – В Агарисе?
– Именно. – Настойка делала свое гнусное дело. – Разгуливал по кладбищу и нес всякую чушь. Вы знаете, что такое фокэа?
– Женщина, вышедшая замуж в дом Волны, теперь так не говорят. А кого так назвали?
– Меня, – не стала юлить Матильда. – Олларианец назвал, а еще он сказал, что я не проклята. Болван!
– Вы не можете быть прокляты, – сверкнул глазами Левий, – как не может заржаветь золото.
– Я не золото, – не поддалась на лесть принцесса. – И что вся эта пакость, если не проклятье?! Альдо никакой король, но балбес жив, пока сидит на троне… И он должен жить!
– Ваш внук верит в свое предназначение, – вздохнул Левий, – а удача к нему и впрямь благосклонна. Он еще не отыскал меч?
– Нет.
– Когда отыщет, я отдам ему жезл, – его преосвященство подтянул к себе чашку, наверняка остывшую, – и тогда он обретет древнюю Силу. Или, что вернее, не обретет, но с ним станет можно разговаривать, сейчас это бесполезно. Единственное, что нам остается, это хватать его величество за руки и искать меч. Вы представляете, где он может быть?
– Вы бываете в Багерлее… – Альдо от этого чуть ножки у стульев не грызет. – Спросите Ворона.
– Увы, – улыбнулся Левий, – этот человек не из тех, кто отвечает на вопросы. Если б вы его видели, вы бы поняли, но я не стал бы вас к нему пускать. Нет, не стал бы.
Ох уж этот мужской взгляд! Она помнит его лет с пятнадцати. Так смотрел юный Ферек, так глядит Лаци. Левий понял, что она заметила, и нахмурился. Сейчас вспомнит о чем-нибудь неотложном… Адриан, тот вечно о донесениях из Эйнрехта вспоминал.
– Я навещаю не столько Ворона, сколько его тюремщиков, – кардинал неторопливо отпил и еще неторопливей поставил чашку на блюдце. – Не хотелось бы, чтоб они вновь не поняли его величество или, напротив, поняли слишком хорошо.
Вот мы и вернулись, откуда пришли. К внуку, которого надо унять. Твою кавалерию, ну почему Оллар отдал Ворону меч Раканов, а не другую железяку?!
– Я был другом его святейшества, – рука кардинала накрыла ладонь принцессы. – Теперь, смею надеяться, я друг великолепной Матильды. И я уже говорил, что предпочитаю не обманывать чужого доверия…
– Я, кажется, еще ничего вам не доверяла, – громче чем нужно заявила принцесса. – И я больше не стану пить.
– Не вы. – Левий усмехнулся и поставил графин на стол. – Я обещал Адриану позаботиться о вас, вашем внуке и вашей… воспитаннице. Это одна из причин, по которой я оказался в Талиге. Есть и другая, куда менее приятная… В чем дело, Пьетро? Я занят!