Яд минувшего
Голова у меня кружилась, я с трудом спустился со скалы, добрался до замка и потерял сознание прямо во дворе. На шестую ночь пришло известие о гибели Эгмонта. Он погиб в ту самую минуту, когда я его увидел. Он погиб, а я…
– А вы, к счастью, живы, – перебила Луиза, – и хватит об этом.
Стало тихо, Эйвон пережевывал давнишний бред, а ноги, окончательно замерзнув, готовились отвалиться. Добродетельная вдова без ног – это безобразие, и Луиза, наплевав на приличия, повлекла молчащего спутника вдоль скачущего ручья. Шагов через десять стало легче, и дама подняла лицо к кавалеру. Кавалер страдал то ли от несварения желудка, то ли от горьких воспоминаний, то ли от любви. Ну и пусть: хватит загонять петуха в курятник, пусть сам дорожку ищет.
Камень с мордами остался позади, и на том спасибо, а плеск воды напоминал о ручейке в Кошоне. Весной Герард мастерил из щепок лодочки и водил малышню их пускать, а они с Селиной собирали примулы и гиацинты…
Сказал бы кто капитанше, что она станет бояться не только за детей и кэналлийца, но и за Катарину, а ведь боится! И за, с позволения сказать, жениха Айрис боится, и даже за дуру Мэтьюс с ее брюхатой дочкой, а вот Раканыша госпожа Арамона задушила бы своими руками. Жаль, руки коротковаты, только и остается, что кудахтать над девицами да искать дорожку к Савиньяку.
Над головой что-то захлопало: на щербатый валун плюхнулась ворона, выругалась и тут же сорвалась прочь.
– Весной здесь растут анемоны, – нашелся наконец Эйвон, – а ниже, вдоль ручья, распускаются незабудки.
Слава святой Октавии, о цветочках, а не о покойниках!
– В Рафиано, где я провела детские годы, – за какими-то кошками соврала Луиза, – растет трутный гриб. На пнях. А на полях – бобы, кормовые. И еще спаржа. Ее едят.
– Это прекрасно, – не очень уверенно одобрил спаржу Эйвон и вернулся к местным прелестям. – Скальный ручей впадает в Надорское озеро. Сейчас оно замерзло, но летом его берега покрыты…
– Фиалками? – с готовность подсказала Луиза. – Ландышами? Колокольчиками? Ромашками?
– Ромашками, – выбрал Ларак. – А у воды расцветают ирисы… Сударыня, вы прекрасны… Я люблю вас, нет, не люблю, я вас боготворю!
3
Ну вот он и пробил, великий миг! Прекрасная Луиза в алом плаще возвышается над фамильным ручьем, а перед ней преклонил колени самый настоящий граф. Теперь никуда не денешься, придется скреплять. Поцелуем.
– Эйвон, – произнесла Луиза, кусая губы, а непрошеный то ли смех, то ли плач выгрызался наружу амбарной крысой, – не говорите так.
– Я знаю, что недостоин вас. – Родич великого Эгмонта шумно вздохнул. – Я не могу ничего предложить в обмен на зажженный вами свет, озаривший мою убогую жизнь.
Тут не возразить: жизнь в Надоре и впрямь убогая, озаришь и не заметишь.
– Встаньте, сударь, – потребовала Луиза, переминаясь с ноги на ногу. Дернуло же ее не замотать лапы, хотя в меховых сапогах по скалам не попрыгаешь. Решено, когда в нее влюбится маркиз, пусть объясняется или летом, или у камина.
– Я готов оставаться здесь вечно, – лицо Ларака стало вдохновенным, – только б видеть вас, слышать вас голос, чувствовать ваше дыхание!
Еще немного, они тут навечно и останутся. Луиза с трудом сдержала рвущийся наружу чих.
– Граф, – заботливо проворковала она, – вы можете простудиться, давайте продолжим разговор в тепле. Мы могли бы спуститься к тракту.
Про трактир пока лучше не говорить, трактир – это низменно!
– Что значит болезнь и даже смерть в сравнении с вами, – начал Эйвон. Нет, так просто он не уйдет, остается одно.
Госпожа Арамона торопливо облизнула губы и облапила влюбленного, вынуждая встать. Именно так она заставляла перебравшего мужа доползти до кровати, а ведь, останься старой девой, растерялась бы!
У поднятого с колен Эйвона пути к отступлению не оставалось. Он еще пытался что-то бормотать, но Луиза решительно пресекла разговоры, впившись в колючие усы.
Целовать Эйвон не умел, но от него пахло целебными травами, а не тинтой. А ты хотела «Черной крови» и шадди? Обойдешься!
– Сударыня, – Ларак сжал Луизу в объятиях, стало немного теплее, но не ногам, – я никогда не изменял жене… Никогда.
– Я тоже, – призналась женщина. Не изменяла, хотя сны были. Сны, в которых она видела над собой синие глаза.
– Мы убежим, – бубнил Эйвон, – убежим… далеко… Мы будем вместе до конца времен…
– Убежим, – пообещала Луиза задыхающемуся влюбленному, – но вы сбреете бороду.
– Сбрею, – в свою очередь пообещал тот. Точно так же он поклялся бы умереть или достать с неба парочку звезд.
Глава 3. Талигойя. Ракана (б. Оллария) Ардора. 400 год К. С. 3–4-й день Зимних Скал
1
– Что ты знаешь о разбойниках? – безнадежно спросил Ричард красноносого толстого повара.
Повар знал то же, что и все, а именно ничего, и это «ничего» растянулось на добрых полчаса.
– Хорошо, – перебил излияния Дикон. – Тебя заперли вместе с остальными слугами, и ты ничего не видел. Что ты можешь сказать о пропавшем истопнике? Как он себя вел? С кем разговаривал? Кто к нему приходил?
Повар пошевелил румяными губами и сообщил то, что цивильный комендант уже знал. Сбежавшего мерзавца звали Гильермо Паччи, и он доводился племянником удалившемуся от дел истопнику, который его и привел.
Паччи-старший объяснил, что получил в наследство постоялый двор, распрощался и уехал. Где получил? Где-то в Рафиано. Добраться до новоявленного трактирщика было не проще, чем до племянника.
– Гильермо был хорошим истопником? – подал голос сидевший у двери Нокс.
– Ох, сударь, – колыхнул пузом кухонный владыка, – откуда ж мне знать? У него один огонь, у меня другой.
– Хорошо, – велел Окделл, – можешь идти.
Повар убрался. Дикон с тоской глянул на безнадежно пустой бумажный лист. От слуг не было никакого толка. Все более или менее важное юноша услышал от Марианны и первого же допрошенного лакея. Остальные на разный лад талдычили то же самое.
Что делать дальше, юноша не представлял. Уцелевшая прислуга подозрений не вызывала, спасшая Робера баронесса – тем более. Оставалось повесить пойманных разбойников, объявить награду за головы сбежавших и успокоиться, но этого-то юноша и не мог. Покушение на Эпинэ слишком напоминало охоту за ним самим. Кому-то очень хотелось, чтобы в Талигойе не осталось Повелителей, и его следовало найти. Легко сказать!
Дикон с отвращением допил остывший шадди – четвертая чашка за утро, а спать все равно хочется – и перевел взгляд на молчащего Нокса: полковник был подтянут и непроницаем. Ему не пришлось задыхаться в Доре, а потом два дня кряду вместе с сюзереном принимать посольские соболезнования.
– Полковник, я не понял вашего последнего вопроса.
– Простите, монсеньор. Мне подумалось, что этот Паччи был не истопником, а «висельником». Иметь своего человека в доме очень удобно.
– Я тоже так считаю, – кивнул Дикон.
Все верно. Гильермо, улучив подходящий момент, дал знать сообщникам и сам же их впустил. Вместе они заперли слуг, ворвались через потайную дверь в будуар. Все сходится! Только кто за этим стоит?
– Я не помешаю? – Мягкие шаги, аромат духов. Марианна так и не легла. И не ляжет, пока они не закончат.
– Сударыня, – как же она все-таки хороша! – скоро мы освободим вас от своего присутствия.
– Монсеньор, – баронесса уже взяла себя в руки, однако вздернутый подбородок и спокойный голос могли обмануть Нокса, но не Ричарда, – я всегда рада видеть вас в своем доме. Может быть, еще шадди?
– Благодарю, сударыня. – Еще одна чашка – и тошнотворная горько-сладкая жидкость хлынет из ушей. – Это было бы прекрасно.
– Я сейчас распоряжусь.
Шуршащие шелка, запах роз, тихий стук потайной дверцы… В Янтарной спальне тоже пахнет розами, но сначала – дело.
– Джереми, сколько осталось?
– Трое, – с нескрываемым облегчением доложил северянин, – камеристка и конюхи.