Белый шум (СИ)

— Кто это? — задумчиво спросил Невилл у самого себя, но Лестрейндж бросила за окно короткий взгляд и махнула рукой.
— А, это, — в ее тоне сквозили брезгливость и презрение, — его дядюшки, Пруэтты. Гидеон и, кажется, Фабиан. Их убила группа Долохова. Антонин говорил, неплохо бились, даже жаль их, чертовых предателей крови.
Она поджала губы и отвернулась, словно один только вид Пруэттов и Фреда был ей противен, Невилл же, напротив, с улыбкой смотрел, как Гидеон и Фабиан ведут племянника к протоптанной тропе, убегающей вдаль. Ему искренне было жаль Фреда, но в то же время он был рад, что один из близнецов Уизли попал в надежные руки, и что его звонкий смех теперь будет звучать над залитыми солнцем полями.
  
Поезд коротко свистнул и пришел в движение. Мир за окном вмиг заволокло белым туманом, скрыв от глаз пассажиров поле и солнце.
— Неужели тебе не жаль Фреда? — спросил Невилл у Лестрейндж, и та покачала головой.
— Абсолютно, — надменно проговорила она. — Уизли — осквернители рода и предатели крови, так что если мне и жаль, то лишь того, что погиб только один, а не все они веселой компанией отправились в те чертовы поля.
Невилла передернуло от того, сколько в ней злобы и гордыни. Лестрейндж смотрела на него, явно ожидая еще какого-то вопроса, желая отпустить еще пару-тройку грубых, колких замечаний, но он смолчал, и она откинулась на спинку сидения, прикрыв глаза.
Некоторое время они ехали в молчании, пока туман вновь не начал рассеиваться, пропуская в купе солнечный свет, от которого Лестрейндж только поморщилась и отвернулась. Поезд остановился, и Невилл увидел выходящих из вагона Люпина и Тонкс. Ремус придерживал умиротворенно улыбающуюся супругу под руку, а она, в свою очередь, глядела на него с теплотой. Вместе они замерли на миг, глядя на простиравшуюся вдали водную гладь, а затем Тонкс сбросила туфли и уверенно зашагала к морю, увлекая Люпина за собой. Он что-то кричал на ходу, а Нимфадора только смеялась и ускоряла шаг.
— Какая мерзость, — выплюнула Лестрейндж, искоса глядя на эту картину. — Ничего хуже придумать нельзя.
Невилл порывался сказать, что Люпин и Тонкс заслужили покоя и тепла, что эта гавань — лучшее из всего, что можно было им пожелать, но посмотрел на скривившуюся Лестрейндж и махнул на эту затею рукой. Поезд уже набирал ход, за окном вновь воцарялся туман, размывая бегущие к морю фигуры.
Следующая станция встретила своего путника шквальным ветром и ливнем. Невилл поразился тому, как темно и жутко было за окном, но вдруг из поезда выпал одинокий странник, которого никто не встретил и, похоже, никто не мог ждать.
— Родольфус! — Лестрейндж взвилась и прижалась к стеклу руками. — Родольфус!
Она бросилась прочь из купе, и Невилл последовал за ней.
— Остановите! Остановите поезд! Выпустите меня! Я должна идти с ним! — Лестрейндж нещадно молотила кулаками по двери вагона, и Невилл осторожно дернул ее за плечо, оттаскивая от выхода.
— Никуда ты не должна идти, — выпалил он и тут же поразился своей резкости, — здесь не может быть ошибки, здесь никто ничего не способен спутать. Если твоего мужа высадили на той жуткой станции, значит, это наказание, определенное ему.
Лестрейндж протяжно закричала и снова принялась стучать по двери, явно намереваясь ее выбить. Невилл пытался оттащить ее, но она изворачивалась, как кошка, и не желала слушать его увещеваний. Внезапно поезд замедлил свой ход и остановился. Двери распахнулись, и Невилл посмотрел в коридор. Никого. Никто не спешил к выходу, никто не торопился навстречу своей награде, а быть может, искуплению. Впрочем, Лестрейндж замерла, глядя на безрадостный пейзаж.
— Кому так повезло? — грубо бросила она и отошла от двери.
— Там никого нет, — Невилл вздохнул, глядя, как она ждет, что сейчас появится кто-то, кто должен выйти на этой станции, и внезапная догадка вспыхнула в его мозгу. — Это наша станция.
— Наша? — недоуменно переспросила Лестрейндж, с брезгливостью глядя на серый лес и размокшую грязь, которая когда-то была тропой.
— Да, наша, — пол вагона начал нагреваться, словно поторапливая незадачливых путников, и Невилл поспешил спрыгнуть с подножки. Лестрейндж глядела на него и морщила нос.
— Я не собираюсь прыгать в эту чертову грязь, — фыркнула она, и Невилл протянул руку. Лестрейндж фыркнула и отвернулась, и ему ничего не оставалось, кроме как бесцеремонно дернуть ее за руку. Лестрейндж взмахнула свободной рукой и сошла с поезда без капли грациозности.
Глинистая тропа под их ногами была размыта, очевидно, прошедшим недавно дождем. Невилл шел первым, постоянно поскальзываясь в грязи. Лестрейндж брела следом, ворча что-то под нос.
— Куда ты идешь? — спросила, наконец, она, когда поезд за их спинами коротко свистнул и растаял в тумане, что клубился над рельсами. — Что это за место?
Невилл лишь пожал плечами.
— Раз из поезда никто больше не вышел, это наша станция, — предположил он. — И я думаю, нам первым делом нужно найти какой-то дом или хотя бы укрытие. Того и гляди пойдет дождь, я не хотел бы мокнуть. Судя по всему, нам предстоит пробыть здесь довольно долго, так что я предпочел бы иметь какую-то крышу над головой. Надеюсь, ты со мной согласна?
— Какого тролля, — выругалась Беллатрикс. — Мир сошел с ума. Вот уж не думала, что после смерти мною будет помыкать малыш Лонгботтом.
— Как будто ты думала, что будет после смерти, — Невилл усмехнулся. — Ты ведь Пожиратель, ты должна была знать, что будет в конце. Или для вас Смерть была просто красивым словом, не более?
Лестрейндж выхватила палочку и направила на него, но, видимо, вспомнила, что не может навредить, и потому лишь злобно скрипнула зубами.
— А ты, малыш Лонгботтом? Почему не переродился после смерти, как феникс, ваш символ?
Теперь уже Невилл не нашел, что ответить. Он уставился под ноги и зашагал вперед. И вовремя — через пару шагов он оступился, нога опасно поехала на скользкой грязи, и пришлось приложить усилия, чтобы не упасть. Лестрейндж хрипло рассмеялась.
— А я думала, ты привык возиться с грязью, Лонгботтом, — надменно бросила она. — Вы же в своем Ордене только и делали, что носились с грязнокровками, так что ты здесь должен чувствовать себя как дома.
У Невилла на языке вертелся достаточно грубый ответ по поводу Азкабанской грязи, но он вспомнил слова дежурного о спасении несчастной души, и смолчал, решив, что упоминание о тюрьме никак не сделает Лестрейндж светлее, скорее, наоборот.
— Что, нечем крыть? — спросила она и снова расхохоталась, на сей раз визгливо. Однако в какой-то миг смех стал вскриком, и Невилл обернулся.
Лестрейндж сидела в грязи и смотрела на него исподлобья.
— Драккловы каблуки, тролль бы их побрал, — проворчала она, снимая с ноги испорченную туфлю, каблук которой был переломлен пополам.
— Это похоже на возмездие? — спросил Невилл, помогая Лестрейндж подняться из грязи.
— Это похоже на дрянную погоду, — проворчала она и двинулась дальше по размытой дороге вдоль кромки серого леса.
Вскоре за, казалось, нескончаемым лесом показались крыши домов, и Невилл ускорил шаг. Лестрейндж, которая, похоже, устала даже ворчать, тоже попыталась ускориться, но только заскользила на грязи.
— Эй, ты же не собираешься бросить меня здесь? — недовольно крикнула она.
— Не собираюсь, — Невилл притормозил, дожидаясь свою подопечную. — Я даже не смею надеяться, что в этом лесу водятся волки, которые тебя съедят.
— А еще спаситель, — фыркнула Лестрейндж. — Где же душещипательные разговоры об искуплении, о свете, о спасении моей черной души? Ай-ай-ай, малыш, профессор Дамблдор был бы расстроен.
  
— Не говори о Дамблдоре в таком тоне! — неожиданно для самого себя рявкнул Невилл, и над лесом взвилась стайка серых птиц.
— Оу, малыш Лонгботтом зол, — Лестрейндж надула губы, как обиженная девочка. — Не кричи на меня, малыш, ты должен меня спасать, не забывай.
Невилл подавил в себе желание извиниться и повернулся к видневшемуся за лесом городу.