Плени меня (ЛП)

— Что ты делаешь?
Я забираюсь на него сверху и раздвигаю ноги. Ему нужно взбодриться, как и мне.
— Тео. Я хочу, чтобы ты трахнул меня на капоте своей машины.
Он хихикает и скользит руками по моим бедрам.
— Что, если кто-нибудь проедет мимо?
Я расстегиваю молнию на его брюках.
— Тогда тебе лучше поторопиться. — Не говоря больше ни слова, я толкаю его внутрь себя. Мы оба стонем, и я чувствую, как напряжение в нем тает.
Я двигаю своей задницей вверх и вниз по капоту его машины, пока Тео не начинает входить в меня. Он дергает меня за волосы так, как, он знает, мне нравится сейчас, отчего слезы щиплют уголки моих глаз. У него такой твердый и длинный член, угол глубокий и на грани боли. Я не могу думать. Не могу вспомнить ничего или кого-либо, кроме Тео. Тео Сент-Джеймса. Внутри моего тела. Моего сердца.
Металл скрипит подо мной при каждом его сильном толчке. Он прижимается ртом к моей шее, тяжело дыша напротив моей кожи. Я сжимаю свою киску на его члене, потому что знаю, что это заставит его кончить быстрее, и он стонет.
Он снова и снова загоняет свою твердую длину. Приближается маленький луч фар. Глаза Тео расширяются.
— Дерьмо. Кто-то идет.
— Трахни меня быстрее, — выдыхаю я.
— Мы должны остановиться, — говорит он, даже когда входит в меня бедрами.
Я хватаю его сзади за шею, притягивая ближе.
— Ты можешь остановиться после того, как заставишь меня кончить, Тео.
Он стонет, впиваясь зубами в мое плечо, трахая меня, как животное свою любимую игрушку. Мои твердые соски натирают лифчик, приближающиеся фары заставляют адреналин взлететь до небес, и удовольствие пронзает меня так неожиданно, что я кричу в ночь.
Тео не утруждает себя тем, чтобы прикрыть мой рот, когда сам находит свое освобождение, со стоном опускаясь на меня.
Мы отрываемся друг от друга, когда свет фар становится опасно близким, и пытаемся забраться обратно в машину, словно играем в автомобильные музыкальные стулья.
Шины подскакивают к асфальту, и мы захлопываем двери как раз в тот момент, когда "Камаро" со свистом проносится мимо. Мы оба разражаемся смехом, и я хочу мысленно сфотографировать смеющегося Тео и запечатлеть это в своем мозгу.
— Срань господня! — вопит он. Затем он хватает меня за щеки и притягивает к себе для глубокого, наполненного адреналином поцелуя. — Знаешь, что безумно? Как будто я никогда по-настоящему не жил, пока не поцеловал тебя.
Я отражаю его улыбку.
— Вот что я чувствую к тебе. До этого... — машу пальцем взад-вперед между нами и пытаюсь не позволить улыбке дрогнуть. Пытаюсь бороться со слезами. Пытаюсь не думать о моем мертвом брате в зеркале заднего вида. — Я была... не знаю... опустошена. Как пустая чашка, и ты наполнил меня обратно.
— Это неприлично, Кэсс. — Он одаривает меня злобной ухмылкой.
Я шлепаю его со смехом.
— Это не то, что я имела в виду!
Он хватает руку, которая игриво шлепнула его, и прижимает к своим губам. Мое сердце тает.
— Я знаю. Ты тоже наполнила меня. Ты заставляешь меня чувствовать себя более живым, чем когда-либо. Я не знаю, как бы я смог пройти через все это без тебя.
— Я тоже, — шепчу я.
Теперь, когда я почувствовала, каково это - иметь его, я никогда не смогу его отпустить. Ни у кого нет более сильного притяжения, чем у Тео Сент-Джеймса.
На следующее утро я провожу красной помадой по губам, чтобы она подходила к блузке, которая обтягивает мою грудь. Слишком маленькая, но Тео она понравится.
Эддисон пишет мне.
Тебя ждет гость.
Я спешу вниз по лестнице с широкой ухмылкой на лице…
Пока я не замечаю гостя, стоящего в фойе. Я замедляюсь, улыбка тускнеет.
— Привет, мам.
— Привет, Кэсси.
Эддисон и Пайпер сжимают в руках пластиковые чашки с дымящимся кофе, на лицах у обеих неловкие улыбки.
— Мы направляемся на занятия, — говорит мне Пайпер высоким голосом. — Мы догоним тебя позже.
 
С этими словами они бросают меня с моей матерью. Мы привыкли к мамам, появляющимся в женском обществе без предупреждения - многие девушки являются наследницами, что означает, что их мамы заглядывают к нам еженедельно.
Но я не наследница,. Она отговаривала меня торопиться из-за дороговизны и - дедовщины, которой никогда не было. И она точно не выглядит взволнованной тем, что находится здесь сейчас.
Я хватаю свою куртку и направляюсь к двери.
— Все в порядке?
Она поджимает губы, идя в ногу со мной.
— Я собиралась спросить тебя об этом.
Поехали. Я не могу удержаться от вздоха.
— Ты та, кто появилась без предупреждения в кампусе моего колледжа, мам.
Она тянет меня за руку, останавливая, заставляя посмотреть ей в лицо. Ее брови сведены вместе от разочарования и чего-то еще. Почти... беспокойства.
— Что с тобой происходит, Кэсси? Ты игнорируешь мои звонки, и я не видела тебя месяцами. Ты знаешь, что ван Бюрены были названы фигурантами дела?
— Конечно, я это знаю. — Я понижаю голос, чтобы кто-нибудь, проходящий мимо нас по тротуару, не услышал.
— Так что тебе нужно быть осторожной с ними, — шепчет мама. — Ты не взяла те деньги, которые они тебе предложили, верно?
Конечно, я взяла деньги, которые они мне предложили. Я также не скажу ей о мерседесе. Не то чтобы я водила его несколько дней. От мысли о том, чтобы сесть за руль машины Ноэль, у меня сводит живот.
— Какое это имеет значение?
— Ван Бюрены - не та семья, перед которой ты хотела бы быть в долгу, — предупреждает она.
Я вздыхаю.
— Они не подозреваемые. И если полиция не найдет Ноэль в ближайшее время, это сделаю я. — Я должна. Я больше не могу выносить это тошнотворное чувство в животе. — Теперь мне действительно нужно идти на занятия.
— Почему ты не звонишь мне, Кэсси? Почему ты мне больше ничего не рассказываешь? — Глаза мамы блестят, и она прикрывает дрожащий рот пальцами, ее голос дрожит. — Я чувствую, что потеряла обоих своих детей.
Мои мышцы напрягаются. Это она перестала со мной разговаривать. Та, кто забыла о моем существовании после того, как мы потеряли Хантера. Итак, я наконец говорю то, что хотела сказать ей месяцами.
— И я чувствую, что потеряла всю свою семью в тот день, когда умер мой брат.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ
НОЭЛЬ
— Бо? — Я шепчу его имя в темноте, не в силах заснуть.
Он тихо похрапывает рядом со мной.
Я не могла выбросить из головы своих родителей или друзей. Теперь, когда я не заперта в подвале и не задаюсь вопросом, доживу ли я до завтра, меня гложет чувство вины за то, что я осталась здесь по собственной воле.
Я пытаюсь еще раз подтолкнуть Бо, чтобы он проснулся, но он без сознания. Я выскальзываю из кровати и не утруждаю себя переодеванием. Я вернусь до того, как он поймет, что я ушла.
У двери я надеваю туфли и кожаную куртку Бо. Открываю дверь так тихо, как только могу, и спешу на тротуар. Дождь, к счастью, прекратился, единственным звуком является хлюпанье моих ботинок по мелким лужам. Я не выходила на улицу с того дня, как убежала в лес, и не понимала, как сильно мне этого не хватало. Свежий воздух, прохладный ветерок на моей коже, широко открытое полуночное небо, полное звезд и возможностей.
Иду по пустому тротуару, случайный уличный фонарь освещает мой путь. К тому времени, как с неба начинают падать крупные капли дождя, я добираюсь до своего дома. Дом. Высокое трехэтажное здание в викторианском стиле с темной остроконечной крышей, которая устремляется в небо и нависает над остальной частью собственности, как ведьма Урсула, готовая уничтожить любые корабли, которые подойдут слишком близко. Ночной весенний воздух, смешанный с влагой легкого дождя, проникает сквозь куртку Бо, как лед. Я обхватываю себя руками за туловище как раз в тот момент, когда замечаю своих родителей через кухонное окно. Улыбаются. Смеются.