Гусар (СИ)

Что, если граф показать свои умения при остальных, не знаю… может, стеснялся. Комплексы, все дела. А потому и не пытался демонстрировать умения, которые, несомненно, есть.
В любом случае, из всей ситуации я могу смело сделать выводы. Стрелять Петруша, может, и не умел, а вот с саблей справлялся, судя по реакции на нее. Да и с конем я вроде приспособился, а это уже охренеть, сколько много. Ну и плюс, моя авантюрная натура, в которой не имеется склонностей к заморочкам и зажимам, тоже сыграла определённую роль. Вот и получился идеальный коктейль.
  
Поручик Чаадаев, не давая мне опомниться, выкрикнул новую команду:
— А теперь, граф, вольтижировка! Опора на переднюю луку седла, перемах вправо!
Это было уже за гранью. Хотя бы потому, что из двух предложений я понял ровно несколько слово — «граф» и «вправо».
Однако тут же снова в голове мелькнуло понимание. Перемах — это, по сути, акробатический трюк, прыжок с одной стороны коня на другую. На скаку. Понятия не имею, откуда мне это известно. Я будто получил доступ к сундуку, где хранились знания настоящего Бестужева, потому как других вариантов вообще не вижу.
Я похолодел, представляя, как грохнусь с лошади где-то в самом начале столь сложного упражнения. А потом… Потом решил — да и черт с ним. Попробую просто расслабиться и снова дать волю телу, в котором, надеюсь, опять сработает волшебный тумблер.
— Ну, Петруша… Не подведи. Я тебя, засранца, звездой полка сделаю. Что там полка… Всей России-матушки… — Тихо пробормотал я себе под нос, а потом рванул вперед.
Ноги сами сжали бока Грома, руки нашли опору на высокой передней луке седла, и тело, повинуясь какому-то инстинкту, оторвалось от седла, а потом легко перелетело через конскую спину.
Когда я, задыхаясь от адреналина и восторга, снова оказался в седле, мне стала понятна одна простая вещь — нужно доверять тому, что кроется в недрах сознания настоящего графа. Потому что его самого, как бы, нет. А вот знания… Знания, похоже, остались. Ну и рефлексы тоже никто не отменял. Есть ощущение, графенок, замумуканный постоянным, пристальным вниманием слуг, особенно Захара, мог втихаря тренироваться для будущей службы. Вот какой вывод я сделал.
Честно говоря, когда утренние упражнения закончились, сил вообще не осталось. Но при этом имелось чувство гордости. За себя, естественно. Что ухитрился не ударить в грязь лицом и блеснул талантами. Эх, Петя, Петя… А ты не так уж плох. Мы с тобой, возможно, имеем реальные шансы хорошенько развернуться и стать кем-то стоящим.
Тренировка была закончена и полк получил команду разойтись до обеда.
— Ну что, граф, не желаете промочить горло в Собрании? — громыхал рядом поручик Ржевский, вытирая потное лицо. — А заодно и пообедать по-человечески.
Естественно, я согласился. Мой авторитет гигантскими скачками двигался вверх и я не планировал нарушать этот процесс.
Под Офицерское собрание был выделен один из лучших особняков, реквизированный у сбежавшего польского шляхтича. Он выглядел как величественное здание с колонами и широким крыльцом.
Высокие потолки с остатками лепнины, паркет, натёртый до блеска, и огромные окна, выходящие в запущенный сад, создавали странный контраст с простой едой и шумной компанией военных.
— Граф, где же вы так прятали свои умения? — Похохатывал рядом поручик Ржевский, накладывая себе огромную порцию гречневой каши с мясом. — В вольтижировке вы были легки, как пёрышко! А ведь и не подумаешь. Признайтесь, вы нарочно нас своими заумными речами изводили? Поди так и задумали, чтоб пущий эффект был.
— Это всё философский подход к равновесию, поручик, — невозмутимо ответил я. — Когда дух спокоен, тело обретает гармонию.
Ржевский посмотрел на меня с огромным уважением, но полнейшим непониманием. Видимо, моя глубокая, философская мысль не нашла отклика в его душе, но поручик решил не спорить.
Однако обед, что уже не удивительно, выдался немного беспокойным. За окном столовой, как приклеенный, маячил Орлов. Он добросовестно исполнял свой долг, то и дело затягивая «оду» так громко, чтобы я её слышал.
И все бы ничего. Народу, к примеру, это выступление очень нравилось. Но чертов Орлов повторял один и тот же куплет по кругу. Меня от его вытья начало немного подташнивать. Однако я терпел. Чисто из принципа. Пусть ходит и поет до самого вечера. Глядишь, сделает выводы насчет своей самоуверенности.
После обеда и короткого отдыха поручик Чаадаев скомандовал общее построение на плацу для упражнений с холодным оружием.
— А теперь, господа, — объявил он, — отработаем рубку и основы фехтовального боя.
Моё сердце ухнуло в пятки. Одно дело — позволить телу делать трюки на лошади. Совсем другое — вступить в поединок с саблей, где от твоей реакции зависит, останешься ли ты с рукой или без нее. Черт, черт, черт… Надеюсь, графенок реально сбегал от Захара и занимался тренировками, иначе я могу попасть в просак.
Мне в спарринг-партнёры достался Ржевский. Услышав об этом, он широко улыбнулся.
— Ну что, граф-философ, покажете свою гармонию в бою? Не волнуйтесь, я осторожно.
Мы встали в позицию. Я сжал эфес своей соколиной сабли, а потом просто расслабился. И снова произошло это странное чудо. Рука сама заняла идеальное положение, стойка стала твёрдой, взгляд сфокусировался на противнике. Такое чувство, будто в мой, конкретно в мой мозг полился тонкий ручеёк информации.
— К бою! — крикнул Ржевский и сделал быстрый выпад.
Я не успел подумать. Моя рука дёрнулась сама, и клинок с лязгом отбил его атаку. Парирование было инстинктивным, почти ленивым, но невероятно точным. Ржевский удивлённо отступил на шаг.
— Ого! — протянул он.
А дальше началось нечто невообразимое. Моё тело двигалось с собственной, отдельной от меня волей. Оно уклонялось, парировало, переходило в контратаки. Я видел мелькание стали, слышал её звон, но мои действия опережали мои мысли.
«Так, рука только что сделала финт, — в ужасе думал я, пока тело выполняло сложный перевод клинка. — Твою мать! Я даже не знаю, что такое финт!»
Ржевский, отличный фехтовальщик, атаковал всё яростнее, но не мог пробить мою защиту. Наконец, в одном из выпадов, я, сам того не ожидая, провёл обманное движение и легко коснулся его плеча кончиком сабли.
Поединок был окончен. Ржевский тяжело дышал, глядя на меня с нескрываемым изумлением.
— Бестужев… да вы… вы прирождённый рубака!
Я стоял, пытаясь унять дрожь в коленях, и не знал, что ответить. Все офицеры вокруг прекратили свои поединки, уставившись на нас. Тишину нарушал лишь голос Орлова, который растерянно допевал свой куплет где-то за пределами плаца.
Именно в этот момент на площадку, спотыкаясь и задыхаясь, выбежал один из гусар. Лицо его было белее мела.
— Господа! Беда! — выкрикнул он. — Генерал-лейтенант Уваров едет! С инспекцией!
Расслабленная атмосфера тренировки мгновенно испарилась. Слово «Уваров» подействовало на гусар, как удар грома.
— Поручик… Чего-то запамятовал. А кто такой Уваров. Что за паника?– Тихонько спросил я Ржевского.
— Как это «кто»⁈ — взвился он в ответ на мой вопрос. — Батюшка, вы что, из лесу вышли? Генерал от кавалерии! Фёдор Петрович Уваров! Легенда! Он за дисциплину шкуру с живого сдерёт, бардака не терпит! А у нас…
Ржевский осёкся и обвёл взглядом расслабленных, вспотевших гусар. Стало ясно — полк к визиту легендарного генерала был катастрофически не готов.
  
 Глава 8 
Фамилия Уварова подействовала на всех присутствующих, как удар грома.
В полку начался настоящий кипишь. Офицеры, только что расслабленно обсуждавшие сплетни, теперь метались, как угорелые, выкрикивая приказы. Кто-то орал, требуя немедленно принести парадный мундир, кто-то со звоном ронял саблю, причем не единожды, кто-то просто бестолково метался туда-сюда, пытаясь навести порядок среди подчиненных.