Контролируемый ущерб (СИ)

— Ты довел его до слез.
— А он меня до медикаментозной ко… Погоди, что? Правда?
— Нет, конечно, — Сережа смеется над его распахнувшимися глазами, приглашающе открывает рот и отвечает на поцелуй.
— Эх, — смеется Олег в ответ, прямо Сереже в губы, — и это вместо обещанного отсоса?
Это шутка, но Сережа отстраняется, склоняет голову набок и кокетливо улыбается.
— Ну, раз обе-ещанного, — тянет он и откидывается на стуле. И опускает руки под стол, явно развязывая шнурок на своих домашних штанах.
  
— Ах ты зараза, — с восхищением возмущается Олег, но послушно стекает на пол, подползает к Сереже, утыкается носом ему в бедро, трется о мягкую ткань. Пахнет Сережа просто потрясающе: спокойствием, уверенностью, только что одержанной победой.
Когда рот наполняется солоноватой тяжестью, Олег, кажется, весь сводится к приятной тяжести в паху и одной единственной мысли: как же я, блядь, скучал. Сережа сверху тихо-тихо постанывает и мелкими толчками подается навстречу. Запускает пальцы Олегу в волосы и сжимает — гораздо сильнее, чем сжимает обычно, когда они милуются в спальне, гостиной или даже подвале.
Ровно так, как Олегу больше всего нравится.
***
Когда за ухо тычется ледяной нос, а тонкие руки обхватывают крест-накрест поперек груди, Олег готовит воскресный завтрак: кофе в турке и сырники с шоколадным соусом. Со спины прижимается теплое, уютное, явно только продравшее глаза тело, и Олегу даже оборачиваться не нужно, чтобы как наяву представить, как Сережа приподнимается на носки и прижимается губами к его затылку. Руки на груди стискиваются крепче, словно хотят вжать, вплавить Олега Сереже в ребра, протолкнуть внутрь и там и запереть.
Как будто Олег до сих пор не.
— Пахнет просто потрясающе, Олеж, — мурчит… о, нет, не Сережа.
Сердце рывком подскакивает к горлу, а Олегу… Олегу хватает двух секунд. Р-раз, и он рывком разрывает объятия, два — и Птица оказывается впечатан в ближайшую стену с рукой на горле. Он до сих пор в пижамных штанах и в своем дурацком цветастом халате, который пару недель назад заказал в каком-то интернет магазине и ради которого Олегу пришлось пропахать лишних сто пятьдесят километров, чтобы добраться до ближайшего пункта выдачи. Босиком — это, почему-то задевает Олега сильнее всего. Как будто ситуация и без того недостаточно странная и неловкая. Сжатое спазмом горло понемногу расслабляется.
— Не смей, — хрипло рявкает Олег, чувствуя, как сердце продолжает заходиться беспокойным стуком, но, заметив испуганный, вроде бы даже не притворно виноватый взгляд из-под челки, смягчается: — Не притворяйся им. Никогда, слышишь?
Глаза напротив в ужасе расширяются, Птица судорожно кивает и несколько раз несильно хлопает его ладонью по предплечью. Олег и не сжимал толком, но послушно расслабляет пальцы, убирает руку и отступает на шаг. Птица горбится, как будто из него вынули какой-то внутренний стержень, завешивается наполовину волосами, но смотрит волчонком из-под сведенных бровей. Снова — обиженно.
— Почему?
— Потому что меня это пугает до усрачки, — отрезает Олег. По кухне начинает ползти едва ощутимый запах гари. — Блядь!
Крутанувшись на месте, Олег оборачивается к плите, поспешно хватает тефлоновую лопатку, чертыхается, измазав пальцы в капнувшем на столешницу соусе, переворачивает сырники и несколько секунд пялится на пережаренные до черноты бока.
— Блядь, — многозначительно повторяет он.
Мерзкий голосок внутри подсказывает скормить это добро Птице, но Олег его затыкает, злой на самого себя, подтаскивает мусорное ведро и переворачивает над ним сковородку. Тут же капает новую порцию масла и берется за торчащую в миске с тестом ложку.
За спиной сопят — не то виновато, не то рассерженно, не то и вовсе возмущенно. Хер разберешь.
Олег успевает поджарить до золотистой корочки еще две партии сырников и снять с огня и перелить в глубокую пиалу соус, когда сопение становится интенсивней.
— Ну что? — спрашивает он, плюхая сковороду в раковину и заливая ее горячей водой, чтобы мыть было не так заебно. Посуду он точно на Птицу спихнет.
Чтоб не повадно было.
— Ты-прикасаешься-только-к-нему, — скороговоркой выпаливает Птица.
Что?..
Олег спиной чувствует исходящий от Птицы смущенный жар. Доверительная откровенность признания одновременно подкупает и вводит в ступор, и Олег, предварительно убрав огонь под туркой до минимума, оборачивается через плечо.
Птица все так же стоит у стены: упирается в нее лопатками, плечи ссутулены, руки скрещены на груди, голова опущена. Ну точь-в-точь Сережа в далекие шестнадцать ждет его у директорского кабинета. Воспоминание вызывает улыбку, но Олег поспешно ее закусывает, чтобы Птица не подумал ненароком, что это он над ним.
— А ты хочешь, чтобы я прикасался к тебе? — уточняет он осторожно, чтобы до конца прояснить ситуацию.
— Нет! — тут же огрызается Птица, но, заметив вздернутые вверх Олеговы брови, поправляется: — Не знаю. Может быть. Да, — наконец признается он и сразу добавляет, явно защищаясь: — Может, я тоже тактильный!
Не выдержав, Олег все же фыркает. Поворачивается теперь уже всем корпусом и опускает раскрытые ладони, стараясь принять максимально открытую и расслабленную позу. Смотрит в упор.
— Что? — ворчит Птица и резко отворачивает лицо, отчего его волосы на секунду взмывают огненной волной и тут же опадают.
Птица, отстраненно отмечает Олег, умеет смущаться.
— Ладно, — без обиняков говорит он. — В смысле: хорошо. Давай. Я не против.
Олег на самом деле давно ждал… ну, не чего-то прям подобного, но — чего-то. Просто чего-то. В обобщенном смысле. С каждым днем Птица все прочнее обосновывался в каждой сфере их жизни, и Олег в какой-то момент понял, что и он сам — не против. Не потому, что против не был Сережа, а потому что Птица, условно дрессированный и не слишком лезущий на рожон, оказался вполне терпим.
Оказался больше Сережей, чем Олег боялся изначально представить.
Они переплетались, дополняя друг друга, и Олега это заботило только в те моменты, когда Сережа, которому такие порывы не были свойственны от слова совсем, оставлял засосы у него на горле или забирался верхом, бесстыжий в своей инициативе. Птицы с ними в койке еще не бывало, в этом Олег уверен на все сто, по крайней мере, не физически. А вот в голове у Сережи он обосновался прочно. Наблюдал ли? Почти наверняка. Коментировал ли? Время от времени точно да.
В этом Олег тоже был уверен.
— Это Птица сказал мне тебя за волосы взять, — признался Сережа после того неловкого, потрясающего, первого с самой Венеции минета. Олег бы возмутился, если бы не…
Если бы не.
— Я понял.
— Сказал, что тебе понравится.
— Мне понравилось.
Кажется, Сережа не был против.
Кажется, Олег — тоже.
— Прямо сейчас? — с опаской уточняет Птица, и Олег выныривает из воспоминания, полностью сосредотачиваясь на одном конкретном здесь-и-сейчас. Он осторожно кивает и почти ждет, что Птица рванет вперед на первой космической, но тот, наоборот, двигается максимально осторожно, с опаской.
Когда он подходит почти вплотную, но так и не решается преодолеть последний десяток сантиметров, Олег опускает взгляд на поджатые пальцы у него на ногах.
— Не замерзнешь босиком? — он старается звучать максимально равнодушно, но получается плохо.
Птица зыркает на него с вызовом, а потом делает шаг вперед и становится Олегу прямо на ступни в дурацких тапках, заказанных вместе с халатом. Сережа всегда был худосочным, и его вес не доставляет никакого ощутимого дискомфорта, но все равно чувствуется непривычно.
  
Не дождавшись, что его одернут или прогонят, Птица качается вперед и прижимается всем телом. Он ощущается совсем не как Сережа несмотря на то же самое тело: какой-то угловатый, напряженный, едва не выскакивающий вон из кожи.
— Мне не стоило реагировать так остро, — осторожно говорит Олег. — Извини.
Он обнимает Птицу за плечи, прижимает к себе и с необъяснимым удовольствием ощущает, как тот постепенно расслабляется в руках и снова начинает сопеть — только на этот раз удовлетворенно, почти торжествующе.