Счастье волков

В ожидании контактера я купил симит – местный бублик с кунжутом и яблочный чай.
Контактером оказался сам полковник Хамроев, я заметил его в толпе, когда садился на паром. Паром, кстати, долгий, на острова идет. Хватит времени поговорить.
Полковник пересаживался несколько раз, перед тем как подсесть ко мне. Заказывал чай. Я смотрел. Если бы я увидел, что за полковником кто-то следит, то я спустился бы вниз и контакт был бы оборван.
  
Но за полковником никто не следил, если не считать чаек, которые следили за всеми, кто есть на верхней палубе. Если увидят что-то съедобное, могут даже из рук вырвать…
Наконец, полковник встал и с достоинством пересел ко мне.
– Новости видел?
– Сейчас новостей столько…
– Так почитай…
Я взял предложенную газету… что такого, просто человек газетой поделился.
На первой полосе – русские взорвали порт Фамагуста.
Получается, это мы взорвали. Ну п… ц.
В Турции Фамагуста – одна из болевых точек, турецкий Кипр – непризнанное государство, война за Кипр – недовоеванная война. Россия была одной из немногих стран мира, которая лояльно относилась к произошедшему на Кипре, немало недвижимости в никем не признанной республике купили русские. Понятно, что нас теперь с Турцией кое-что объединяет. Крым. Который Турция так и не признала российским.
Но теперь обвинение во взрыве в порту может привести к очень серьезной эскалации отношений между нами. Кому это выгодно – надо пояснять? Ракеты «С-400», «Турецкий поток», «Южный поток». Назревшая необходимость строить в Турции как минимум две АЭС – контракт на пятьдесят миллиардов долларов как минимум. Все это поперек интересов конкретных людей. И стран. Я не знал только, что они за свои интересы готовы взрывать порты.
– За этим за всем стоит Великобритания.
– Не США? – удивился я.
– Нет. Именно Великобритания. Мы перехватили их обмен. Они пытались захватить судно, на котором было оружие массового поражения. То самое судно. Неудачно. Они были там, но теперь они обвиняют нас, а нам никто не поверит.
А информацию о судне им подкинули, судя по всему, мы. Ну и дерьмо…
– Время играет роль. Нам надо снова вбросить информацию по делу. Но так, чтобы это не исходило от нас, якобы турки сами нашли. Ты будешь передаточным звеном.
– У меня больше нет возможностей, мой источник на том свете. Вместе со всей семьей.
– Думаю, самое время найти нового, – сказал полковник, – знаешь этого?
Изображенного на фотографии человека я знал.
– Криминальный комиссар Назим Хикмет. Сейчас занимает должность начальника отдела по борьбе с организованной преступностью…
– Как и Осман.
– Да, он занял его место. Ему и надо передать информацию, которую тебе передал комиссар Джаддид. Пусть подумает, почему его предшественника убили вместе со всей семьей. Пусть запустит расследование.
– Не выйдет. Он не поверит мне и просто арестует.
Полковник отхлебнул чая, поднял руку, чтобы несли еще.
– Тогда ты передашь ему привет от Кемаля Асатряна.
– Кого?
– Кемаль Асатрян. Местный правозащитник. Поверь, это снимет все вопросы.
Но я не поверил.
– Я не смогу правильно построить разговор, если не буду владеть этой информацией.
На подносе принесли чай. Полковник взял два бокала, сразу расплатился.
– Комиссар Хикмет, – сказал он, смакуя чай, – передал Асатряну информацию о преступлениях турецкой военщины. О нарушениях прав человека. Он снял военную базу, превращенную в концентрационный лагерь. И что там творилось.
Вот так-так…
Все-таки жить, как раньше, уже не получается. Ни у кого. У всех телефоны, часы – с диктофонами, с камерами. И каждый может снять, что творится, и выложить это в общий доступ. И режиму – а тут сейчас именно режим, авторитарный, но потихоньку скатывающийся в тоталитарный – мало не покажется.
А Кемаль Асатрян, значит, наш агент. Или армянский, что одно и то же. У Армении сейчас ведь тоже есть разведка. И скорее всего, она работает только на четыре города – Баку, Стамбул, Анкара и Москва. Но работает хорошо. Потому что армяне помнят геноцид. И готовы на все, чтобы он не повторился…
– Я знаю Хикмета, – сказал я, – он задерживал меня.
– За что?
Я усмехнулся.
– За бандитизм. Он считает, что я представитель русской мафии…
Когда полковник ушел, я начал мысленно выстраивать разговор. Время, место… это все как театр. Сценарий прописывается заранее – и не один.
Самый главный вопрос, какого невозможно будет избежать, – что меня связывало с комиссаром Джаддидом.
И лучше, если это будут взятки. Потому что если это будет что-то еще, то я могу попасть в тюрьму для политических. Или исчезнуть навсегда. Если он передал информацию армянскому правозащитнику, значит, он нестабилен и его гнетет чувство вины. В такой ситуации он запросто может в любой момент ввалиться в эмоциональный кризис и пойти в контрразведку, сдать и Джаддида, и меня, и даже самого себя.
Так что пусть лучше думает, что меня и Османа Джаддида связывали только взятки. А это значит, что про Асатряна надо помалкивать. Но и информацию передать – тоже надо…
  
24 сентября 2020 года
 
Стамбул, Турция
 
Проспект Истикляль
 
 
 
 
У каждого мгновенья свой резон,
 
Свои колокола, своя отметина.
 
Мгновенья раздают: кому – позор,
 
Кому – бесславье, а кому – бессмертие.
 
Из крохотных мгновений соткан дождь.
 
Течет с небес вода обыкновенная,
 
И ты порой почти полжи зни ждешь,
 
Когда оно придет, твое мгновение.
 
Придет оно, большое, как глоток,
 
Глоток воды во время зноя летнего.
 
А в общем, надо просто помнить долг
 
От первого мгновенья до последнего…
 
 
 
Роберт Рождественский
 
Много лет назад я впервые посмотрел «Семнадцать мгновений весны».
Это были девяностые… время развала всего и вся, время гнили, время безвременья. Совершенная противоположность началу семидесятых, когда был снят этот фильм. Штирлиц в нем выглядел не то что глупо… он выглядел в нем как-то неуместно со своим стоицизмом, долгом, своеобразной честью. Это было время других героев и других дел.
Тогда я и представить себе не мог, что однажды окажусь в ситуации, подобной ситуации Штирлица.
Правда, я был вне системы, не внутри ее. Единственный мой верный контакт в системе сгорел, и я точно знал, что его убили. Вместе со всей семьей. Если так – значит, кто-то идет и по моим следам. Они не успокоятся. То нападение – первое, но не последнее.
Это значило, что надо было идти ва-банк.
Если в сегодняшнем Стамбуле и было какое-то безопасное место, то это проспект Истикляль: власть дорожила туристическим потоком и никогда не санкционировала бы на нем никакую силовую акцию. Здесь вообще не любят публичности в таких делах… людей тихо убирают, и всё.
Я прибыл на место встречи первым, в том же самом месте, у того же самого торговца купил рыбу в булке – кота не было, и поделиться рыбой было не с кем. Пошел вниз по улице, под треньканье старого трамвая четвертого маршрута, который здесь за туристическую достопримечательность. Улица была узкой, мощеной, трамвай звонком разгонял со своего пути зевак, туристов и торговцев со своими тележками.
Я думал о том, что должен был передать.
  
Неонацистам в руки попало химическое оружие.
Еще десять лет назад это было бы скорее смешно. Теперь страшно.
Национализм в Турции был всегда, хотя родился он поздно, намного позднее, чем исламизм. Ярчайшим представителем национализма был Ататюрк – но он сочетал национализм с прозападной ориентацией и в целом – с разумностью. Он проводил чисто националистическую политику, не ударяясь при этом в крайности и конфликты с соседями. Но все, что есть, например, сейчас на Украине – преследования за язык, провозглашение турецкой нации единственным наследником славы османов, – все это было. Просто было давно, и уже никто не помнит. А турецкая нация осталась. Орхана Памука, лауреата Нобелевской премии по литературе, затравили за то, что он сказал, – рано или поздно нам придется признать геноцид в отношении армян и повиниться в нем. За это ему стали угрожать, попытались дом поджечь, и он был вынужден уехать. Это были националисты.