Женщина во мне (ЛП)

Я хотела спрятаться, но в то же время хотела, чтобы меня видели. И то, и другое могло быть правдой. Приседая в прохладной темноте кабинета, я чувствовала себя такой маленькой, что могла бы исчезнуть. Но когда все смотрели на меня, я становилась кем-то другим, кем-то, кто мог командовать комнатой. В белых чулках, исполняя песню, я чувствовала себя так, будто все было возможно.
  
3
 
“Мисс Линн! Мисс Линн!” - кричал мальчик. Он запыхался, пыхтел у нашей входной двери. “Вы должны прийти! Приходите сейчас же!”
Однажды, когда мне было четыре года, я была в гостиной нашего дома, сидела на диване с мамой по одну сторону и моей подругой Синди по другую. Кентвуд был похож на город из мыльной оперы - там всегда происходили драмы. Синди болтала с мамой о последнем скандале, а я слушала, пытаясь уловить суть, когда дверь распахнулась. Выражения лица мальчика было достаточно, чтобы я поняла: случилось что-то ужасное. Мое сердце упало.
Мы с мамой бросились бежать. Дорогу только что отремонтировали, и я босиком бежала по горячему черному асфальту.
“Ой! Ой! Ай!” - кричала я с каждым шагом. Я смотрела на свои ноги и видела, что смола прилипает к ним.
Наконец мы добрались до поля, где мой брат Брайан играл со своими друзьями-соседями. Они пытались скосить высокую траву своими четырехколесными мотоциклами. Это казалось им фантастической идеей, потому что они были идиотами. Неизбежно они не смогли разглядеть друг друга сквозь высокую траву и столкнулись лоб в лоб.
Я, наверное, все видела, слышала, как Брайан кричал от боли, как мама кричала от страха, но ничего из этого не помню. Думаю, Бог заставил меня отключиться, чтобы я не помнила ни боли, ни паники, ни вида раздавленного тела брата.
Вертолет доставил его в больницу.
Когда я навестила Брайана несколько дней спустя, он был в гипсе на все тело. Насколько я могла судить, у него были сломаны почти все кости. А деталь, которая поразила меня, ребенка, заключалась в том, что ему приходилось мочиться через отверстие в гипсе.
Еще одна вещь, которую я не могла не заметить, - это то, что вся комната была завалена игрушками. Мои родители были так благодарны за то, что он выжил, и так переживали за него, что во время его выздоровления каждый день был Рождеством. Моя мама угождала моему брату из-за чувства вины. Она и по сей день ему подчиняется. Забавно, как одна доля секунды может навсегда изменить отношения в семье.
Этот несчастный случай сделал меня намного ближе к брату. Наша связь сформировалась благодаря моему искреннему, неподдельному признанию его боли. Как только он вернулся домой из больницы, я не отходила от него ни на шаг. Я спала рядом с ним каждую ночь. Он не мог спать в своей кровати, потому что все еще был в гипсе. Поэтому у него была специальная кровать, а мне подложили маленький матрас в изножье. Иногда я забиралась к нему в кровать и просто обнимала его.
Когда гипс сняли, я продолжала спать с ним в одной постели еще много лет. Даже будучи совсем маленькой девочкой, я понимала, что из-за несчастного случая и того, как жестко с ним обращался наш отец, у моего брата была трудная жизнь. Я хотела принести ему утешение.
Наконец, после долгих лет мама сказала мне: “Бритни, ты уже почти в шестом классе. Ты должна начать спать сама!”
Я отказалась.
Я была таким ребенком, что не хотела спать одна. Но она настаивала, и в конце концов мне пришлось уступить.
Когда я стала жить в своей комнате, мне стало нравиться иметь собственное пространство, но я по-прежнему была очень близка с братом. Он любил меня. И я любила его так сильно - к нему я испытывала самую нежную, защитную любовь. Я не хотела, чтобы ему когда-нибудь было больно. Я и так видела, как он слишком много страдал.
Когда мой брат поправился, мы стали принимать активное участие в жизни общества. Поскольку город был небольшим, всего пара тысяч человек, все выходили поддержать три главных парада в году - Марди Гра, Четвертого июля и Рождества. Весь город с нетерпением ждал их. Улицы заполнялись людьми, которые улыбались, махали руками, оставляя на день драму своей жизни, чтобы повеселиться и посмотреть, как их соседи медленно проезжают по шоссе 38.
 
Однажды мы, дети, решили украсить гольф-кар и отправить его на парад Марди Гра. В гольф-каре было, наверное, восемь детей - слишком много, очевидно. Трое сидели на сиденье, пара стояла по бокам, держась за маленькую крышу, и один или двое качались сзади. Он был настолько тяжелым, что шины гольф-кара почти сплющились. Все мы были одеты в костюмы девятнадцатого века, даже не помню почему. Я сидела на коленях у старших детей впереди и махала всем рукой. Проблема была в том, что с таким количеством детей в гольф-каре, да еще и со спущенными шинами, им было трудно управлять, а смех, махание руками и возбужденная энергия… В общем, мы всего несколько раз врезались в машину впереди нас, но этого хватило, чтобы нас исключили из парада.
  
4
 
Когда мой отец снова начал сильно пить, его бизнес стал разваливаться.
Стресс от отсутствия денег усугублялся хаосом, вызванным резкими перепадами настроения моего отца. Мне было особенно страшно садиться с отцом в машину, потому что он разговаривал сам с собой за рулем. Я не могла понять, что он говорит. Казалось, он находится в своем собственном мире.
Уже тогда я понимала, что у отца были причины, по которым он хотел уйти в запой. У него был стресс из-за работы. Теперь я вижу еще яснее, что он занимался самолечением, пережив годы жестокого обращения со стороны своего отца, Джуна. Но в то время я не понимала, почему он был так жесток с нами, почему ничто из того, что мы делали, не казалось ему достаточно хорошим.
Самым печальным для меня было то, что я всегда хотела иметь отца, который любил бы меня такой, какая я есть, - такого, который сказал бы: “Я просто люблю тебя. Ты можешь сделать все, что угодно, прямо сейчас. Я все равно буду любить тебя безусловной любовью”.
Мой отец был безрассуден, холоден и жесток со мной, но с Брайаном он был еще жестче. Он так настойчиво заставлял его добиваться успехов в спорте, что это было жестоко. Жизнь Брайана в те годы была намного тяжелее, чем моя, потому что наш отец подвергал его тому же жестокому режиму, который вдалбливал ему Джун. Брайана заставляли заниматься баскетболом, а также футболом, хотя он был не создан для этого.
Мой отец также мог быть жестоким с моей мамой, но он был скорее из тех, кто пьет и пропадает на несколько дней. Честно говоря, когда он уезжал, это было для нас милостью. Я предпочитала, чтобы его не было рядом.
Что делало его пребывание дома особенно плохим, так это то, что моя мама спорила с ним всю ночь напролет. Он был настолько пьян, что не мог говорить. Не знаю, мог ли он вообще ее слышать. Но мы-то слышали. Нам с Брайаном приходилось страдать от последствий ее гнева, а это означало, что мы не могли спать всю ночь. Ее кричащий голос эхом разносился по дому.
Я выбегала в гостиную в ночной рубашке и умоляла ее: “Просто покорми его и уложи спать! Он болен!”
Она спорила с этим человеком, который даже не был в сознании. Но она не слушала. Я в ярости возвращалась в постель, смотрела в потолок, слушала ее крики и в душе проклинала ее.
Разве это не ужасно? Это он был пьян. Он был тем, чей алкоголизм сделал нас такими бедными. Это он вырубался в кресле. Но больше всего меня бесила она, потому что он хотя бы в эти моменты был спокоен. Я так отчаянно хотела спать, а она не хотела замолкать.
Несмотря на все ночные драмы, днем мама делала наш дом местом, куда хотели приходить мои друзья - по крайней мере, когда отец уважал нас настолько, чтобы пить в другом месте. К нам приходили все соседские дети. Наш дом был, если не сказать больше, крутым домом. У нас была высокая барная стойка с двенадцатью стульями вокруг нее. Моя мама была типичной молодой южной мамой, часто сплетничала, всегда курила сигареты со своими друзьями в баре (она курила “Вирджиния Слимс”, те же самые сигареты, которые я курю сейчас) или разговаривала с ними по телефону. Для всех них я была мертва. Ребята постарше сидели на барных стульях перед телевизором и играли в видеоигры. Я была самой младшей; я не знала, как играть в видеоигры, поэтому мне всегда приходилось бороться, чтобы привлечь внимание старших детей.