Женщина во мне (ЛП)
Я по-прежнему была потрясена тем, что штат Калифорния позволил такому человеку, как мой отец, - алкоголику, объявившему о банкротстве, потерпевшему неудачу в бизнесе, напугавшему меня в детстве, - контролировать меня после всех моих достижений и всего, что я сделала.
Я думала о советах, которые отец давал мне на протяжении многих лет и которым я сопротивлялась, и задавалась вопросом, смогу ли я сопротивляться дальше. Отец представлял опекунство как отличную ступеньку на пути к моему “возвращению”. Всего за несколько месяцев до этого я выпустила лучший альбом в своей карьере, но ладно. В словах отца я услышала следующее: “Теперь она великолепна! Она работает на нас! Это идеальная ситуация для нашей семьи”.
Было ли это прекрасно для меня? Или для него?
Как весело! - подумала я. Я могу снова вернуться к работе, как ни в чем не бывало! Слишком больная, чтобы выбрать себе парня, и при этом достаточно здоровая, чтобы появляться в ситкомах и утренних шоу и выступать перед тысячами людей в разных частях света каждую неделю!
С этого момента я начала думать, что он считает меня помещенной на землю только для того, чтобы помогать их денежным потокам.
В моем доме отец занял мой маленький кабинет и барную стойку, превратив их в свой кабинет. Там стояла миска, в которой лежала куча квитанций.
Да, вот мое признание: я была такой занудой, что хранила все свои квитанции в миске. Каждую неделю я подсчитывала свои расходы по старинке, чтобы отследить вычеты по налогам. Даже когда я переживала дикие приступы, основы моей личности оставались на месте. Для меня эта пачка квитанций была доказательством того, что я все еще способна управлять своими делами. Я знала музыкантов, которые употребляли героин, устраивали драки и выбрасывали телевизоры из окон отелей. Я не только ничего не украла, не причинила никому вреда и не употребляла тяжелых наркотиков - я еще и следила за своими налоговыми отчислениями.
Теперь уже нет. Отец отодвинул в сторону мою миску с квитанциями, расставляя свои вещи на барной стойке. “Хочу сказать тебе, - сказал он, - я решаю, что делать. Ты сидишь вот на этом стуле, а я рассказываю тебе, что происходит”.
Я смотрела на него с нарастающим чувством ужаса.
“Теперь я Бритни Спирс”, - сказал он.
32
В редких случаях, когда я выходила из дома, например, к своему агенту и другу Кейду на званый ужин, служба безопасности прочесывала дом до моего прихода, чтобы убедиться, что там нет алкоголя или каких-либо лекарств, даже тайленола. Никому на вечеринке не разрешалось пить, пока я не уйду. Остальные гости относились к этому спокойно, но я чувствовала, что как только я уходила, начиналась настоящая вечеринка.
Когда кто-то хотел со мной встречаться, служба безопасности, подчинявшаяся моему отцу, проверяла его биографию, заставляла подписать договор о неразглашении и даже сдать анализ крови. (А еще отец запретил мне видеться с фотографом, с которым я встречалась).
Перед свиданием Робин рассказывал мужчине мою медицинскую и сексуальную историю. Уточню: это происходило до первого свидания. Все это было унизительно, и я знаю, что безумие этой системы не позволило мне найти элементарное общение, весело провести вечер или завести новых друзей - не говоря уже о том, чтобы влюбиться.
Вспоминая о том, как воспитывал моего отца Джун и как воспитывали меня, я с самого начала знала, что это будет настоящим кошмаром - иметь его во главе. Мысль о том, что отец будет контролировать любой аспект моей жизни, вселяла в меня страх. Но взять на себя все? Это было самое худшее, что могло случиться с моей музыкой, карьерой и рассудком.
* * *Очень быстро я позвонила странному адвокату, которого назначил мне суд, и попросила его о помощи. Невероятно, но он был всем, что у меня было, - хотя я его не выбирала. Мне сказали, что я не могу нанять никого нового, потому что мой адвокат должен быть одобрен судом. Много позже я узнала, что это была полная чушь: в течение тринадцати лет я не знала, что могла бы нанять собственного адвоката. Мне казалось, что назначенный судом адвокат не стремится помочь мне понять, что происходит, и не борется за мои права.
Моя мать, которая дружит с губернатором Луизианы, могла бы соединить меня с ним по телефону, и он сказал бы мне, что я могу взять собственного адвоката. Но она держала это в секрете; вместо этого она наняла адвоката для себя, просто чтобы иметь возможность поспорить с моим отцом, как она делала, когда я была младше.
В разные моменты я давала отпор, особенно когда отец лишал меня доступа к мобильному телефону. Мне тайком передавали личный телефон и я пыталась вырваться. Но меня всегда ловили.
И вот печальная, честная правда: после всего, что мне пришлось пережить, во мне не осталось сил бороться. Я устала, и мне было страшно. После того как меня уложили на каталку, я знала, что они могут в любой момент применить меры к моему телу. Они могли попытаться убить меня, подумала я. Я начала думать, не хотели ли они меня убить.
И когда отец сказал: “Я решаю, что делать”, я подумала: это слишком для меня. Но выхода я не видела. Поэтому я почувствовала, что мой дух отступает, и перешла на автопилот. Если я буду подыгрывать, то, конечно, они увидят, какая я хорошая, и отпустят меня.
Так я и поступила.
* * *После того как я вышла замуж за Кевина и родила детей, Фелиция все еще была рядом; я всегда ее обожала, но как только я перестала гастролировать и стала меньше работать, мы перестали общаться. Ходили разговоры о том, что Фелиция вернется в турне Circus, но так или иначе я так и не смогла снова взять ее в качестве своей ассистентки. Позже я узнала, что мой отец сказал ей, что я не хочу, чтобы она больше работала на меня. Но я никогда этого не говорила. Если бы я знала, что она хочет что-то сделать для меня, я бы никогда не сказала ей “нет”. Без моего ведома отец скрывал ее от меня.
Я больше никогда не видела некоторых из своих близких друзей - и не вижу до сих пор. Это заставило меня психологически закрыться еще больше, чем раньше.
Родители пригласили старых друзей из дома навестить меня, чтобы я почувствовала себя лучше.
“Нет, спасибо”, - сказала я.
То есть я любила их до смерти, но у них уже были дети, и они жили дальше. Их приход ко мне больше походил на сочувствие, чем на социальный призыв. Помощь - это хорошо, но не тогда, когда о ней не просят. И не тогда, когда нет ощущения, что это выбор.
* * *Мне трудно возвращаться к этой самой мрачной главе моей жизни и думать о том, что могло бы быть по-другому, если бы я тогда сопротивлялась сильнее. Мне совсем не нравится думать об этом, ни в коем случае. Я не могу себе этого позволить, честно. Я через слишком многое прошла.
И, когда случилась консервация, это была правда, что я развлекалась. Мое тело физически не могло больше этого выносить. Пора было успокоиться. Но я превратилась из тусовщицы в полную монахиню. Под опекой я ничего не делала.
В один момент я была с фотографом, быстро ездила на машине, жила так много. И вдруг я оказалась одна, ничего не делала, даже не всегда имела доступ к собственному мобильному телефону. Это была ночь и день.
В прежней жизни у меня была свобода: свобода принимать собственные решения, составлять программу действий, просыпаться и решать, как я хочу провести день. Даже трудные дни были моими трудными днями. Когда я отказалась от борьбы, в своей новой жизни я просыпалась каждое утро и задавала один вопрос: “Что мы делаем?”.
И затем я делала то, что мне говорили.
Когда я оставалась одна ночью, я пыталась найти вдохновение в красивой или волнующей музыке, фильмах, книгах - в чем угодно, лишь бы заглушить ужас такого положения вещей. Как и в детстве, я искала другие миры, в которые можно было бы сбежать.