Под одной крышей (ЛП)

  
Эли Хейзелвуд
 
ПОД ОДНОЙ КРЫШЕЙ
   
ПРОЛОГ
 
Настоящее
Я смотрю на груду посуды в раковине и прихожу к мучительному осознанию: У меня всё плохо.
На самом деле, забейте. Я уже знала, что у меня всё плохо. Но если бы я этого не сделала, это было бы равносильно признанию: тот факт, что я не могу взглянуть на дуршлаг и двенадцать грязных вилок, не увидев темных глаз Лиама, когда он прислоняется к стойке, скрестив руки на груди; не услышав его строгий, но дразнящий голос, спрашивающий меня: — "Постмодернистское искусство инсталляции? Или у нас просто закончилось мыло?"
Это происходит сразу после того, как я поздно прихожу домой и замечаю, что он оставил для меня включенным свет на крыльце. Это… о, это всегда заставляет моё сердце замирать наполовину милым, наполовину мучительным способом. Также замирание сердца вызывает: я помню, что нужно выключить его, как только я внутри. Очень непохоже на меня, и, возможно, признак того, что та грязь из семян чиа, которую он готовит мне на завтрак по утрам, когда я опаздываю на работу, на самом деле делает мой мозг умнее.
Хорошо, что я решила съехать. К лучшему. Эти сердечные замирания не могут быть устойчивыми в долгосрочной перспективе, ни для моего психического, ни для сердечно-сосудистого здоровья. Я всего лишь скромный новичок во всей этой тоске, но могу с уверенностью сказать, что жить с парнем, которого ты раньше ненавидела, но в итоге влюбилась — не самый лучший вариант. Поверьте, у меня докторская степень.
(В совершенно несвязанной области, но всё же).
Знаете, что хорошо в тоске? Постоянная нервная энергия. Я смотрю на груду посуды и думаю, что уборка кухни могла бы стать веселым занятием. Когда Лиам входит в комнату, я испытываю неожиданное желание загрузить посудомоечную машину до упора. Я поднимаю на него глаза, замечаю, как он почти заполняет дверную раму, и приказываю своему сердцу не замирать. Но оно всё равно это делает — даже делает сальто для пущей убедительности.
Моё сердце — придурок.
— Тебе, наверное, интересно, заставляет ли меня снайпер мыть посуду под дулом пистолета. — Я улыбаюсь Лиаму, не ожидая, что он улыбнется в ответ, потому что это Лиам. Его практически невозможно прочитать, но я уже давно перестала пытаться увидеть его веселье, и просто позволяю себе чувствовать его. Оно приятное, теплое, и я хочу купаться в нем. Я хочу, чтобы он покачал головой и сказал: "Мара" его тоном и рассмеялся вопреки здравому смыслу. Я хочу подняться на носочки, потянуться, чтобы поправить темную прядь волос на его лбу, зарыться в его грудь, чтобы почувствовать чистый, вкусный запах его кожи.
Но я сомневаюсь, что он хочет что-то из этого. Поэтому я отворачиваюсь, чтобы сполоснуть миску с хлопьями, спрятанную под дуршлагом.
— Я подумал, что тобой управляют те паразитические споры, которые мы видели в документальном фильме. — Его голос низкий. Насыщенный. Я буду очень сильно скучать по нему.
— Это были моллюски… Видишь, я знала, что ты уснул на половине. — Он не отвечает. И это прекрасно, потому что это Лиам. Человек, у которого мало улыбок и ещё меньше слов. — Так ты знаешь соседского щенка? Того французского бульдога? Он, должно быть, сбежал во время прогулки, потому что я просто увидела, как он бежал ко мне посреди улицы. Поводок висел у него на шее и всё такое. — Я протягиваю руку за полотенцем и натыкаюсь на него. Он стоит прямо за мной. — Упс. Извини. В любом случае, я отнесла его домой, и он был такой милый…
Я останавливаюсь. Потому что внезапно Лиам не просто стоит позади меня. Меня теснят к раковине, край стойки упирается мне в тазобедренные кости, а высокая стена тепла упирается мне в спину.
Боже мой.
Он… Он споткнулся? Должно быть, он споткнулся. Это несчастный случай.
— Лиам?
— Это нормально, Мара? — спрашивает он, но не отходит. Он остается на месте, прижавшись ко мне спиной, упираясь руками в стойку по обе стороны от моих бедер, и… Это какой-то сон наяву? Это сердечный приступ? Мой мозг превращает мои самые постыдные ночные фантазии в галлюцинации?
 
— Лиам? — Я хнычу, потому что он гладит мои волосы. Прямо над моим виском, своим носом и, возможно, даже ртом, и это кажется преднамеренным. Это не случайность. Он…? Нет. Нет, конечно, нет.
Но его руки лежат на моем животе, и именно это подсказывает мне, что всё не так. Это не похоже на одно из тех случайных соприкосновений рук в коридоре, о которых я говорила себе, чтобы перестать зацикливаться. Это не похоже на тот случай, когда я споткнулась о шнур от компьютера и чуть не упала ему на колени, и не похоже на то, как он осторожно держал меня за запястье, чтобы проверить, насколько сильно я обожгла большой палец, когда готовила на плите. Это похоже на… — Лиам?
— Шшш. — Я чувствую его губы у своего виска, теплые и успокаивающие. — Всё в порядке, Мара.
Что-то горячее и жидкое начинает свертываться внизу моего живота.
  
Глава 1
 
Шесть месяцев назад
— Откровенно говоря, они ладят, как дом в огне (в ориг. get on like a house on fire; прим перевод. идиома: подружиться в мгновение ока) — это самая неверная поговорка в английском языке. Неисправная проводка? Неправильное использование отопительного оборудования? Подозрение на поджог? Ни в коем случае не говорит о том, что два человека ладят друг с другом. Знаете, что я представляю себе в горящем доме? Базуки. Огнеметы. Сирены вдалеке. Потому что нет ничего более гарантированного для начала пожара в доме, чем два врага, поджигающие самое ценное имущество друг друга. Хотите спровоцировать взрыв? Вежливость с соседом по комнате не поможет. А вот зажечь спичку над их пропитанным керосином одеялом ручной работы…
— Мисс? — Водитель Uber поворачивается, выглядя виноватым за то, что прервал мой преапокалиптический рассказ. — Просто предупреждаю — мы примерно в пяти минутах от вашего места назначения.
Я улыбаюсь извиняющейся улыбкой, спасибо, и снова смотрю на свой телефон. Лица двух моих лучших подруг занимают весь экран. А в верхнем углу — я: более хмурая, чем обычно (вполне оправданно), более бледная, чем обычно (разве такое возможно?), более рыжая, чем обычно (наверное, из-за фильтра, да?).
— Это совершенно справедливое мнение, Мара, — говорит Сэди с озадаченным выражением лица, — и я призываю тебя подать свои, гм, очень обоснованные жалобы мадам Мерриам-Вебстер или тому, кто отвечает за эти вопросы, но… Я буквально только спросила, как прошли похороны.
— Да… Мара… как… прошли… похороны? — Качество связи на стороне Ханны плачевное, но это обычное дело.
Полагаю, именно так происходит, когда вы встречаете своих лучших друзей в аспирантуре: в одну минуту вы довольны как слон, сжимаете в руках свой блестящий новенький диплом инженера, хихикаете, выпивая пятый стакан "Мидори1". В следующую минуту вы уже в слезах, потому что вы все расходитесь. FaceTime становится таким же необходимым, как кислород. В поле зрения нет неоново-зеленых коктейлей. Ваши слегка ненормальные монологи происходят не в уединении вашей общей квартиры, а на полупустом заднем сиденье Uber, пока вы едете на очень, очень странный разговор.
Видите ли, это то, что я больше всего ненавижу во взрослой жизни: в какой-то момент приходится начинать это делать. Сэди проектирует причудливые экоустойчивые здания в Нью-Йорке. Ханна морозит задницу на какой-то арктической исследовательской станции НАСА в Норвегии. А что касается меня…
Переезжаю в округ Колумбия, чтобы начать работу моей мечты — ученого в Агентстве по охране окружающей среды. На бумаге я должна быть на седьмом небе от счастья. Но бумага сгорает так быстро. Так же быстро, как горят дома.