Разрыв
И как мне мой отпуск, нравится?
Как?
Ницца — как то обсыпанное сахаром печенье Nice [28]: оно, если честно, не найс, за последнюю печеньку не сражаются, оставляют в пачке; сам город — детская шутка. Воздух здесь тяжелый и соленый, но тут красиво, чисто и тепло — лето, о котором Англия мечтает, но крайне редко видит. Меня вполне устраивает сахарная крошка. Если говорить о печенье, то это его лучшая часть. Да, милая Ницца. Сгодится.
4. Ницца — Вентимилья — Милан — Рим
(Милан — Рим. 26 апреля)
В 8:30 утра из Ниццы — пригородный поезд, пересекающий границу с Италией, заполнен пассажирами в рабочей одежде, все стоят. Это не те люди, которых я видела в замке в Ницце, или в старом городе, или на Английской набережной. А может и те, но выглядят они в этой будничной одежде красивее, чем в выходных костюмах, и их красота как-то связана с тем, что им есть куда ехать. Мне советовали оглянуться на Ниццу, потому что самой красивой она предстает в момент, когда ее покидаешь, и хотя я выбрала место против хода, поезд постоянно въезжал в тоннели, так что вид я пропустила. Кто мне советовал посмотреть? Ах да: За тем изгибом, сказала К., за крутым поворотом, где земля поднимается над водой.
Эта готовность постоянно пересматривать свое местоположение, чтобы направить себя на путь красоты, является основной движущей силой.
Пломбирные виллы тянутся вдоль одного из самых красивых побережий Европы. Об этом мне рассказал сайт, на котором я покупала билет. Омываемые морем и солнцем, дома выглядят симпатичными, неважно, что происходит внутри. Это из-за дистанции?
Нет места красивее того, что мы покинули. Красота — часть ухода. Уходящие могут скучать по тому, что оставили позади, но впереди всегда брезжат новые перспективы, наполняя радостью момент ухода: радостью оказаться где-то еще или радостью, которую находишь в себе в новом месте. Идеальным отпуском были бы постоянные прибытия и отправления; потому что иначе мне становится скучно уже на третий день, скучно как дома, но без привычных удобств, но всё время быть в пути — значит постоянно набирать ход, как если бы я летела на аэроплане на запад вслед за солнцем, преследуя один и тот же час, пытаясь успеть, надеясь никогда не состариться. Только вот сегодня я направляюсь на восток, в закат, теряя время, которого у меня никогда не было.
Ты всегда был тем, кто уходит. Ты воспользовался этой привилегией. Нет никого красивее уходящего; никто не готов быть оставленным так, как тот, кто уйти не может. Если бы только я могла всё время уходить, я бы никогда ни по кому не скучала.
В обращенном к морю окне, между железнодорожными путями и водой, рекламные щиты мешают обзору, чередуя солнце и тень. Подъезжаем к станции — рекламы дешевого магазина, где я закупалась подростком: женщины в бикини с жесткими чашечками, круглыми как футбольные мячи. Они на пляже, каждая из женщин на своем отдельном рекламном билборде, согнутая в какой-то полупозе, готовая вбежать в волны или выйти из моря на берег. На фотографиях волны неподвижны, но настоящие волны между билбордами движутся, и я смотрю то на волны, то на фотографии волн, увеличенных и застывших, на заслоняющих их женщин в бикини. На их возраст. Я хотела выглядеть как они, но не до конца понимала зачем. Не чувствуя твердой почвы под ногами, я узнала, что значит быть привлекательной, раньше, чем поняла, что хочу привлекать.
Даже когда я лишь восхищаюсь красивым телом, я устремлен к идее Красоты.
В Вентимилье спешу обменять французские купоны на итальянские билеты, отыскать нужную платформу на новом языке. Трое парней — англичане — стоят перед поездом, курят на дорожку. На них футболки и джинсы разных оттенков синего, и они создают впечатление людей, путешествующих ради удовольствия, в пути, как и я, но не такие, как я. Не здороваюсь. Сегодня я не хочу быть англичанкой. Я пытаюсь выглядеть, как пассажиры поезда, будто мне есть куда ехать, чем заняться. Я не хочу завязывать разговор. Сумею ли я объясниться?
Мне советовали поехать в Рим, потому что этот поезд идет вдоль красивого побережья Генуи. Вместо этого я еду на экспрессе в Милан. Переживаю, что местность, по которой я двигаюсь, недостаточно красива. Затем поезд с напором въезжает в ущелье. По бокам торчат кактусы, и, чтобы увидеть небо, мне приходится смотреть вверх.
Почему я поехала на экспрессе? Что за спешку я себе придумала?
Листаю журнал, который купила в Ницце. Изображения статичны, движусь я. На каждой странице — модель, женщина, одна в каком-то месте, и все места разные, их связывает только то, что все они расположены под голубым небом. Часто это одна и та же женщина, изображенная на нескольких разворотах, и на каждой странице она выглядит, как разные женщины в разной одежде и в разных местах, а иногда это те же женщины, что были на билбордах, или очень на них похожие, но непохоже, что они задуманы, как одна женщина, потому что на каждой из них своя одежда и каждая — в своих декорациях. Как и женщины, декорации тоже похожи, но не идентичны. Женщины ничего не делают или делают то, что описать сложно, например, прыгают в бассейн, и брызги летят в камеру, обозначая движение, или играют в мяч на пляже, но в одиночку, и на лицах всех этих женщин отпечатан какой-то очень мощный, очень личный опыт, сексуальный или какой-то еще. Это и есть красота?
Поднимаю глаза; теперь всё, на что я смотрю, напоминает о сексе, на который, впрочем, и намекает красота моделей, хотя в ней отсутствует уязвимость секса — они выглядят так, словно не желают ничего вне самих себя. В окне, обращенном к суше, пальмы со срезанными верхушками, на них надеты пластиковые шапочки/capotes («презервативы» по-французски), сползающие на бугристые стволы. В поезде на Милан — как в старом кино. Здесь есть купе — пространства достаточно публичные, чтобы привести к случайным встречам, и достаточно приватные, чтобы ограничить число персонажей. Здесь постоянно что-то начинается: завязываются сюжеты, люди влюбляются или убивают друг друга. Одним словом, складываются некие отношения. Купе поезда — дымящийся пистолет, еще заряженный.
Если красивая пальма однажды утратит свою красоту, значит ли, что она нарушила свое обещание?
В тоннеле выключается свет. Включаются фантазии. Мы одни в купе, отгородились от прохода занавеской. Пейзаж движется, а мы нет, мы заняты чем-то личным на публике. Ткань занавески, как ткань твоего пальто. Оно приснилось мне вчера, твое пальто, но в нем был кто-то другой, а может быть, никто. Я не видела твоего лица, и твой затылок мог тоже принадлежать не тебе, но я держала тебя за руку, и на ощупь она казалась совсем как в жизни, когда я коснулась кончиков твоих пальцев, и в моем сне мы гуляли по городу вместе, как это бывало раньше.
Мы фланируем по улицам, вместе, друг подле друга, но очень по отдельности… Время — задира {23}.
По коридору мужчина везет тележку с кофе. Он остановился снаружи и звонит в колокольчик, чтобы привлечь внимание, — так жизнерадостно и так музыкально. В Англии продавцы кофе обязаны спрашивать каждого пассажира лично, не желает ли он или она чаю или кофе, но этот колокольчик, такой звонкий, такой задорный, — ай да помощник — прикреплен к боковой стенке тележки, которая очень аккуратно заполнена, упаковки плотно прилегают друг к другу — натертый до блеска паркет из шоколадных плиток.
