"Современная зарубежная фантастика-4". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
А вот огромные, особенно на экране, глаза оказались очень красивыми по мнению Ноны: голубыми с коричневыми крапинками. Она никогда раньше не видела таких глаз.
– Добрый вечер, Нью-Ро, – сказал человек.
Никто не ответил. Но молодой, хорошо одетый мертвенно-бледный человек, похоже, этого и не ждал. Вместо этого он продолжил:
– Граждане, беженцы и прочие резиденты поселения, вот список условий Императора. Первое. Любое насилие любого рода, направленное на здания Когорты, должно быть немедленно прекращено. Это касается и казарм, и прилегающего к ним жилого массива. Второе. Все нападения на солдат Когорты внутри помещений или снаружи должны немедленно прекратиться. Третье. Все жертвы, принадлежащие к Девяти домам или подозреваемые в принадлежности к ним, должны быть доставлены к воротам казарм. Четвертое. Все члены группы, называющей себя Кровью Эдема, прекращают свою деятельность в этой области, а все прочие отказываются принимать от них помощь, технику или оружие. Пятое.
Здесь красивый бледный человек впервые сделал паузу – не то чтобы он не знал, что сказать, а скорее ждал чего-то.
– Любой из Домов, покинувший свой пост, спрятавшийся в поселении, прибывший после осады и не сообщивший о себе властям, любой, кто служит Императору либо Когорте и кто самовольно отсутствует, должен явиться в казармы в течение следующих двадцати четырех часов. Это период амнистии. Варианта только два. Помните, что вы можете принять милосердие Императора Неумирающего.
Глаза немного расфокусировались. Человек смотрел на кого-то за камерой, а не на собравшуюся толпу. Что бы ни было сказано или показано, оно заставило говорящего изогнуть идеальные темные брови в… ради всего святого, в нетерпении.
– Для тех из вас, кто не услышал начала трансляции, – протянул он, – я еще раз сообщу, что Император очень ценит Нью-Ро. У него нет никакого желания увидеть конец, который настиг, как я могу заверить, мятежников Ура. Он хочет увидеть новый расцвет поселения и начало поставок. Поверьте мне, нынешнее… возмущение… в атмосфере планеты не станет преградой для благодати или наказания Девяти домов. Говорю это как принц Ианте Набериус Первый, принц-ликтор, Святой трепета.
На мгновение толпа замолчала. Речь пришлось переводить тем, кто плохо знал язык Домов. Но потом пополз шепот: ликтор… ликтор… ликтор…
Принц Ианте Набериус заметил:
– Надеюсь, это вас… утешит.
Это никого не утешало. Ликтор… ликтор… ликтор… слово становилось все громче.
Человек – принц Ианте Набериус – протянул:
– Однако это не все. – И лицо его приняло странное выражение. Нона такого никогда не видела и не смогла разобрать. Принц указал пальцем на кого-то, кого Нона не видела, камера качнулась и отъехала назад, показывая, что за столом сидит еще один человек.
Если первый человек сидел красиво, то вторая – будто шомпол проглотила. Она была одета в такой же белоснежный мундир, как и ее коллега, с таким же шейным платком. Кожа казалась бледной в горячем свете и такой же странно восковой. Кожа эта была, кажется, того же теплого коричневого оттенка, что у Ноны, вот только с ней было что-то не так. Кривые губы были сжаты в серьезную бескровную линию, а лицо не имело вообще никакого выражения. Как будто на этом жутком лице красовалась мрачная маска, не более живая, чем портрет в кабинете Ценой страданий. Самыми живыми казались волосы, аккуратно уложенные и украшенные венком из костей пальцев и белых весенних цветов: безумно рыжие волосы, такие яркие, что даже электрические шестиугольники не могли это скрыть. Это было лицо девушки из ее сна.
И ее глаза. После первого поразительного момента Нона смотрела не видя, охваченная диким параличом узнавания. Она дрожала. Лицо на экране было лицом девушки из ее сна; это было то лицо, которое нарисовали для нее Камилла и Паламед; но такое серьезное, такое безжизненное, такое вялое, как будто девушка спала с открытыми глазами. На мгновение Нона даже подумала, что ошиблась. Но это была она. Она, девушка из сна. Нона запаниковала, убежденная, что каким-то образом люди на экране ее видят, что девушка смотрит прямо на нее. Но это существовало только в ее воображении. Трансляции не работают таким образом.
– Император не прислал к вам какого-то посредника, – сказал первый человек. – Все эти обещания даны не кем-нибудь, а мной и Ее Светлейшим Высочеством Крон-принцессой Кирионой Гайей, наследницей Первого дома и единственной дочерью императора.
Никто ничего не сказал. Принц Ианте Набериус продолжил:
– Император Неумирающий отправил вам своих Принцев Башни как знак его бесконечной любви, милосердия и заботы… и его безупречной власти.
Углы рта принца Ианте Набериуса еле заметно дернулись при словах «любовь и забота», как будто он очень старался то ли не улыбнуться, то ли не взорваться в приступе гнева. Нона редко видела, чтобы эти два чувства конкурировали. Но это продлилось всего секунду. Камера переместилась на другого человека – принцессу, – как будто ожидала какого-то выступления. Но принцесса этого не сделала, оставшись такой же каменной, хладнокровной и равнодушной. Ноне показалось, что она даже не дышит.
– Так или иначе. Я, принц Ианте Набериус, жду вас.
Экран тошнотворно качнулся назад и закрылся. Крон-принцесса, девушка из сна, исчезла. Голос продолжил:
– Я выступлю снова через двадцать четыре часа с новыми инструкциями. Какими они будут – зависит от вас самих. Слава Императору Неумирающему, его Девяти домам, а также вам, его уважаемым партнерам, бенефициарам и союзникам.
Наступила пауза.
Совсем другим голосом человек сказал:
– Красненькие вагоны починятся. Эй, выключите это…
Экран замерцал, и бестелесный голос произнес:
– Трансляция повторится завтра в пять часов в записи.
И все закончилось.
Шестиугольники побелели, один из них вспыхнул. Солнце успело опуститься немного ниже, поэтому, когда трансляция прекратилась, все показалось необычайно темным, как будто ночь наступила сильно раньше. Нона вцепилась в шест скользкими руками, чувствуя себя как в море. Она сосредоточилась на дыхании Табаско, очень неглубоком и тихом, но слышном. Нона смотрела, как ноздри Табаско раздуваются глубоко под капюшоном, как поднимается и опускается ее грудь. Она хотела убедиться.
Тишина прекратилась. Ополченцы расхватали мегафоны и раздавали людям инструкции. Они повторяли:
– Расходитесь, расходитесь.
Но никто, похоже, не хотел расходиться. Шум становился все громче и громче. Кто-то прямо под столбом Ноны сказал:
– Этому городу конец, я ухожу в пустыню. Еще одного раза мы не переживем.
Кто-то в толпе рыдал. Его тащили двое. Нона увидела его лицо, когда толпа расступилась. Он кричал:
– Лжецы! Лжецы! Ур борется! Они проигрывают! Лжецы!
Мегафон все еще блеял:
– Расходитесь, расходитесь.
Один из грузовиков ополчения загудел, и Нона не различала больше отдельные голоса; это был ужасный звук, долгий, постепенно затихающий вой, перемежающийся жужжащим УИ-УИ-УИ, похожим на шум драки ядовитых кошек. Нона вцепилась в Табаско и столб. Кто-то пытался швырять в экран камнями, но их оттаскивали. Страхи толпы изменились, и все перепуталось. Люди бросались туда и сюда, образуя реки и течения, некоторые отказывались двигаться, другие изо всех сил стремились прочь. Один из грузовиков медленно наезжал на толпу, люди пытались уйти с его пути, а кто-то из кузова кричал и жестикулировал:
– Все, кто по эту сторону от меня, идите на проспект. Все, кто по эту сторону от меня, назад к автостраде. Давайте уже!
По крайней мере, выстрелов не было. Кое-где начинались драки, но большая часть плеч, видных Ноне, тяжело согнулась. Она посмотрела на Табаско и нервно дернула локтем. Табаско, похоже, не собиралась двигаться. Нона прошептала:
– Что дальше?
Табаско посмотрел на Нону. Ее зрачки стали маленькими и темными.
– Они не люди, Нона, – сказала она. – Они не люди.
– Ну, они странные…