"Современная зарубежная фантастика-4". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

Августин поднял голову и хрипло сказал:
– Гидеон?
Женщина, которая, как я уже совершенно уверилась, была моей матерью, в теле женщины, на которую я запала, которая, в свою очередь, притворялась женщиной, которую она убила, пока я не рухнула на металлический штырь, чтобы моя начальница могла ее убить – в общем, она вытянула шею и завертела головой.
Харроу, пока я жива, ну или пока я мертва, я не забуду это выражение лица. Впервые она улыбнулась – слабой кривой улыбкой, которая казалась неуместной на губах Цитеры. Цитера улыбалась мне часто, но совсем по-другому. Так улыбаются старому сокамернику, который только что снова оказался в тюрьме. Эта улыбка говорит: «Что ж, мы хотя бы были вместе». Или это была улыбка человека, который выходит из тюрьмы, отбыв очень долгий срок, и видит, что его ждут. Ждет кто-то, чье присутствие гарантирует отмену приговора. Кто-то, кого никак не ждешь. Улыбка была лукавая. Она была радостная. Она говорила: «Ты вернулся ко мне?»
  
Ликтор, который забрал мои очки, вытащил пистолет, и никто не успел его остановить. Он быстро сделал шаг, прижал дуло к основанию черепа Цитеры и спустил курок. Влажно хлюпнуло. Тело дернулось, и головы я больше не видела.
– Гидеон! – взорвался бог.
– Уэйк, – сказал Гидеон Второй… Первый? Как будто это все объясняло.
Я услышала движение. Потом бог грустно сказал:
– Черт, Гидеон, ее призрак пропал навсегда.
– Хорошо, – сказал Гидеон.
– Седьмой номер, – вспомнил Августин.
– Убрался.
– Что? Убежал? Ты обратил его в бегство? – Не услышав никаких подробностей, Августин уточнил: – Но ты же выжил?
– Это неважно, – сказала Мерсиморн. – Плевать на номер Седьмой. Я хочу, чтобы Гидеон тоже это услышал. Чтобы он узнал, ради чего умерла Пирра.
Я наконец увидела императора. Он спокойно сел в кресло, которое освободила Мерси, перед обезглавленным трупом, все еще привязанным к стулу. Он был совсем обычный. Коротко стриженные темные волосы, никаких особых примет. Длинное, квадратное, никакое лицо. А вот глаза у него были совершенно вольтанутые: глухие черные колодцы, не отражающие свет. Даже из своего укрытия я видела белый свет, окружавший радужки ледяным мерцающим кольцом. Он упер локти в колени, положил подбородок на руки и уставился на Мерси этими своими глазами.
– Мне кажется, вы что-то упускаете в своей истории, – сказал бог. – Немного приукрашиваете… потому что считаете это неважным? Вам стыдно? Гидеон, ты знал, что, когда ты позволил командору Уэйк зайти так далеко, в Девятый дом, к нашему народу, ты знал, что она беременна?
Пауза.
– Знал, – ответил Гидеон Классический.
– И какого черта ты мне не сказал?
– Потому что я думал, что это… мой ребенок.
Я услышала странные тревожные звуки. Придушенное «уееее» от Мерсиморн, измученный… что это, смех? Августин. Он хохотал, странно, невесело, устало, громко, а потом закрыл лицо руками, но все равно не перестал смеяться.
– Прости меня, Джон, – сказал Гидеон Старший, – я ничего об этом не знал.
Я бы подумала, что это довольно странное высказывание, если бы не была так занята – я смотрела на Цитеру.
– Я тоже совершал ошибки, Гидеон, – сказал император, – но ты мог мне рассказать.
– Я не знал как, – ответил Гидеон-Прайм.
– Сколько это длилось?
– Почти два года. – Он подумал и добавил: – Все было сложно.
– Догадываюсь. То есть вы решили убить ребенка ликтора, – размышлял бог, – младенца ликтора, новорожденного. Запустить водопад танергии. Ничего себе план. Но вы оба знали, что он не может сработать. Конечно, вы знали. Августин, ради бога, закури, у тебя истерика.
Звук, который издавал Августин, очень походил на смех, но вовсе не был смехом. Святой терпения воскликнул почти радостно:
– Не обманывай себя, Джон!
– Сегодня все многое скрывают, – заметил бог.
– Ты знаешь, что мы знаем, как работает заклинание крови, – пояснила Мерсиморн. Она совсем не волновалась, она как будто поменялась ролями с Августином и теперь говорила размеренно и спокойно, почти мечтательно: – Ты никогда этого от нас не скрывал. Я всегда думала, что это немного слишком, Учитель. Ты всегда так носился с тем, что у тебя никогда не идет кровь. Но Кассиопея как-то рассказала мне очень интересную вещь о заклинаниях крови. Она всегда говорила, что их стоило бы называть клеточными заклинаниями, потому что используют талергетические энзимы… которые можно подделать с помощью значительной дозы танергии и крови близкого родственника. Родителя. Ребенка.
Император начал таким тоном, как будто говорил с маленьким ребенком:
– И как же вы…
И заткнулся.
А потом сказал:
– Мерси. Августин. Мерси. Августин.
– На твоем месте я бы не задумывался о практической стороне вопроса, – сказал Августин, вытаскивая сигарету. Он сунул ее в рот. В принципе, он был неплох. Даже руки почти не дрожали. – Оно того не стоит.
– Но это было…
– Только один раз? Да, один вечер, который планировался пять сотен лет, – ответил святой терпения и поджег сигарету. – Обольщение Зевса, большое. Нам нужен был твой, гм, генетический материал, и это оказался единственный способ. Мы с радостью впервые за десять лет оказались в одном месте. Ты был так осторожен, Джон. Никаких уязвимостей, никаких промахов. Ты бы занервничал и что-то заподозрил, если бы мы… пошли на второй заход. Господи, как омерзительно это звучит. Наверное, я раню твои чувства. Очень на это надеюсь. Просто невероятно надеюсь.
– Это невозможно. Я не верю. Как вы могли…
– Мерсиморн, – прозаично сказал Августин.
– Я даже не…
– Мерсиморн, – повторил Августин, затянулся и продолжил: – Прости, Гид, не хотел, чтобы ты знал все эти гнусные подробности. Сигаретку?
– Я готов за нее убить, – сказал Гидеон оригинальный.
Все молчали, пока святой терпения запаливал очередную сигарету и протягивал ее святому долга. Опустевший труп Цитеры обвис на стуле, никому не нужный. Император смотрел куда-то ей в макушку – вероятно, оттуда вышла пуля. Я этого не видела. Мерсиморн прислонилась к стене и смотрела в закрытое окно.
– Итак, – сказал император. – Гидеон. Ты выбросил Уэйк из шлюза, и она вместе с ребенком умерла в полете.
– Нет, – пискнула Мерсиморн, – нет.
Я выпуталась из плащей и мантий. Ианта попыталась меня задержать, но я оттолкнула ее руку. Меня и центр комнаты, где сидел император, разделяли семь шагов. Я стояла, тяжело дыша, сжав испачканный двуручник твоими руками, не зная, что делать с этими руками и с твоим лицом. В голове у тебя что-то громко и страшно загудело, как будто помехи в эфире, и мне показалось, что я смотрю, как мы двигаемся, со стороны. Нас обеих выкинуло с водительского сиденья, Нонагесимус, и управление перехватил кто-то другой.
Но руль я никому не отдала. Я держала его в руках.
Все повернулись посмотреть на нас. Никто не сказал ни слова. Я стояла за стулом и смотрела на мертвое тело, на темную дыру в затылке. Дымок сигарет тонкими серыми струйками поднимался к свету.
– Я…
Мир повернулся.
– Я ни хрена не умерла, – сказала я, что не было правдой, и я закашлялась. После всего, что я натворила, всего, через что прошла. Я закашлялась.
Император Девяти домов, Первый владыка мертвых, встал с кресла, чтобы посмотреть на тебя. Он смотрел на мое лицо, смотрел на твое лицо, смотрел на мои глаза на твоем лице. Это заняло примерно миллион лет. Треск помех в твоих ушах превратился в безмолвный крик. Лицо его было насмешливым и ужасающим одновременно:
– Привет, Нихренанеумерла. Я твой папа.
  
51
   
Когда мне было лет типа шесть, я придумала игру: я искала в толпе скелет своей матери. Я выбирала один из них, решала, что это она, и таскалась за ним в поля лука-порея, смотреть, как скелеты бесконечно колют камень и просеивают мульчу. Я притворялась, что любой выбранный мной скелет знает, что я наблюдаю, и делает мне знаки. Например, три удара мотыгой с паузой после означали «привет», потому что это случалось недостаточно часто. Когда мне было семь, капитан все испортила, сказав мне, что моя мать пока еще не попала в систему. Труп выварили и пустили в ход, только когда мне исполнилось восемь.