Бритва Оккама в СССР (СИ)
А потом эта хрень приобретет новые уродливые формы, расцветет буйным цветом и через каких-то восемь-десять лет на улицах братских республик появятся замечательные плакаты в духе «русские не уезжайте, нам нужны рабы и проститутки». Или — это другое? Стрелочка не поворачивается? А этноциды в Закавказье и Средней Азии, деление людей на граждан и неГров в Прибалтике — это тоже другое? Или нацизм и шовинизм — это только про немцев и только про Гитлера?
Если что-то ходит как утка, крякает как утка и ведет себя как утка — то это утка, и точка. А имеет оно облик истинного арийца с нашивками в виде двух молний в петлицах, или — бритоголового голубоглазого москвича в берцах, или щирого чубатого хлопца в вышиванке, или широколицего мамбета, или — бородатого джигита… Какая нахрен разница? Человеконенавистничество — вот как это называется. Плевать кто ты на самом деле, главное, что ты не такой как я — потому получи киркой по темечку или отправляйся в газенваген… Ладно, ладно, не сразу — в газенваген. Сразу — поражение в правах, лишение права общаться на родном языке, остракизм, потом — погромы, избиения, изнасилования и этнические чистки. Удастся ли это предотвратить хотя бы тут, на этой одной шестой части суши?
И каким таким боком к этой великой миссии можно приплести румынского ублюдка, который уже много лет учит детей и внуков тех, кого он сжигал заживо тридцать или сорок лет назад, петь «Марсельезу»?
— Соломин, а как фамилия учителя французского, ну, этого Михаила Михайловича?
— Алибеков. Михаил Михайлович Алибеков. А что? Что приснилось-то, Гера? Про француза этого что-то?
— Ага… — мрачно сказал я. — Считай — у меня есть подозреваемый, но нет доказательств. Пока нет.
Запрос в тот самый архив составить теоретически было можно. Особенно, если это сделает кто-то типа Гериловича. Или даже — типа Соломина. Да и вообще — вырос над собой Гера Белозор, есть ему у кого протекции попросить… Теперь его не выпнуть их секретных фондов как нашкодившего щенка…
— Ого! — откликнулся Олежа. — Так что, сон в руку был? Это из этих твоих штучек, получается?
— Получается. В общем — к Альбеску этому… То есть — к Алибекову, хорошо бы присмотреться повнимательнее. Копнуть поглубже… Откуда взялся, где образование получал, кто его на работу устраивал, что в годы войны делал. Ты у нас сыщик, тебе виднее — как это делать. А я вот подсказок накинуть могу. Зацепок.
— Ну, это завтра, — кивнул Соломин, глядя на меня с неким нездоровым любопытством. — Завтра займемся. Сегодня у нас волки на очереди. И леший!
— Леший да, — согласился я. — С лешим надо что-то решать.
* * *— За рва дубля у Сахащика купил, — сказал Петрович, стаскивая из кузова УАЗика ящик, на котором я и дремал. — Прошлый год у Стрижака за корок сопеек брал, а тут — рва дубля! С жолой гопой Сахащик меня оставить хочет…
При этом он фомкой ловко отковырял крышку и завоняло так, что мы с Соломиным отбежали в сторону.
— Шо это за стерва так воняет? — возопил майор.
Она и была: стерва в исконно-русском понимании — это туша павшего животного. Козла в данном случае… Пол тушки.
— Щас я вот это вот обсмалю, а потом кто-то из нас повелосипедит по лесу и за собой это вот потаскает на веревке. А потом вокруг сторожки закольцуем — как пить дать серые по нашу душу придут!
— Чур не я, — как маленький сказал Соломин и сложил руки крестиком перед лицом. — Я на велосипеде не умею.
— И не я, — как нечто само собой разумеющееся отметил Гумар. — Я старый, у меня колени.
— Охренеть теперь! — развел руками я. — И похрен, что на велосипеде я миллион лет не катался?
Петрович только отмахнулся:
— Не, на велосипеде оно как с бабой — один раз получилось, потом не разучишься! Хотя… — и почесал подбородок задумчиво, а потом снова махнул рукой. — Так или не так — всё одно ты тут самый здоровый, вот и повелосипедишь! Далеко не удаляйся, по опушке помотляй и назад — к дамбе!
Я смирился с неизбежным и спросил:
— А Блюхеров распадок далеко? Очень хочется на кухню немецкую глянуть!
— Нюхню кухецкую? — мы с Соломиным уже давили смех, а Петрович не унимался. — На кой хрен тебе нюхецкая хрюхня? Навряд ли от нее что-то осталось, небось алкаши всё растащили… Или эти — сомелье всё обратили в частную собственность!
— А что, часто они тут бывают? — напрягся я.
— Кто как! — Гумар достал из кузова чудовищного вида паяльную лампу и принялся ее раскочегаривать самым жутким образом, так что огонь пёр во все стороны, и сам старик стал похож на заклинателя пламени или там — факира. — Кто как, говорю! Алибаба этот чуть не каждую неделю приезжает — наверное, самогон гонит!
Пламя гудело, мертвый козел смалился, воняло паленой шерстью и черт знает какой дрянью.
— Алибеков что ли? — со значительного расстояния прокричал Соломин.
— Ну! Француз! — Гумару было хоть бы хны, он даже нос ничем не прикрыл. — Наведывается периодически! С бидонами! А распадок недалеко — вон меж теми холмами, ровно по тропке!
Мы с майором переглянулись: я готов был голову дать на отсечение, что в бидонах у него были продукты яблочного сидроделия. Есть вообще такое слово — сидроделие?
— Велосипедик возьми, Гера! Он под стрехой на стене сторожки висит!
Уменьшительно-ласкательное определение транспортного средства мне сразу не понравилось. И не зря! Небольшая сторожка, представляющая собой одну-единственную чехословацкую блок-комнату, привезенную к дамбе на грузовике и установленную краном на берегу, по сравнению с этим «велосипедиком» казалась как минимум Каменецкой вежей или там — замком Нойшванштайн.
Это был чертов «Орленок». Франкенштейн производства Шяуляйского велосипедного-моторного завода, мечта мальчишек и девчонок аж с 1963 года. И мой личный кошмар! Два изверга намеревались посадить почти двухметрового меня на «Орленка» и заставить кататься по лесу!
— Кур-р-рва, — только и смог сказать я, громоздясь в потертое микроскопическое сидение и ощущая, как мои коленки оказываются где-то в районе ушей. — Да вы издеваетесь!
— У тебя хорошо получается! — жизнерадостно заявил Соломин. — Как у медведей в цирке. Крути педали, Белозор!
— Ружье с собой возьми, Гера! — посоветовал Петрович. — А то вдруг это самое… Ну там — волки!
Я готов был убить их обоих на месте.
* * *Это было просто феерически: мчится по опушке здоровенный детина с длиннющим ружьем за плечами, на крохотном велосипедике, который стонет и скрипит при каждом движении педалей! Сзади, привязанный крепкой бельевой веревкой, телепается обсмаленная и вонючая козлиная полутушка.
Почему это всегда происходит со мной? Наверное потому что я — попаданец. Попадать — это моя долбанная планида, моя главная цель и задача с самого пробуждения в злосчастном кабинете родной редакции за сорок с гаком лет до того, как я там уснул! А потому — вперед и с песней!
- Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца
И степи с высот огляди!
Навеки умолкли веселые хлопцы,
В живых я остался один! — орал я, крутя педали и наяривая по лесу на детском велосипедике.
В этом был сакральный смысл: встретиться с лешим, или с теми же самыми волками мне в одиночку не улыбалось. И я смеял надеяться — им тоже не улыбалось встретиться с великовозрастным идиотом на «Орленке», который дурным голосом орет пионерские песни.
— Орлёнок, орлёнок, гремучей гранатой
От сопки врагов отмело.
Меня называют орлёнком в отряде,
Враги называют орлом!
Я, конечно, на орла не тянул — скорее был похож на дурную куру на насесте. «Орленок» жутко подскакивал на каждом корне и каждой кочке, я подскакивал вместе с ним, половина козла подскакивала позади. Тропка, указанная Гумаром, вела всё дальше в лес, солнце постепенно клонилось к закату, деревья с каждой минутой чернели, и окружающая действительность становилась всё более мрачной. Уже начали закрадываться мысли, что пора бы и поворачивать, но желание взглянуть на Блюхерово хозяйство возобладало: я крутил педали дальше: