Бритва Оккама в СССР (СИ)
Стол ломился от яств, и глядя на всё это изобилие можно было и не обратить внимания, что никаких мясных блюд не имелось. Рыбные, грибные, овощные и всякие другие кушанья поражали воображение, но ситуацию с мясом я про себя отметил: то ли пост у них, то ли и вовсе — вегетарианцы? Хотя вегетарианцы вроде рыбу не едят, да и поста вроде как ни по какому календарю не видать…
В общем — я записал еще кое-что на диктофон, напробовался блюд, а Артёмов даже поснимал. Эх, родись он на двадцать лет позже — такой фуд-фотограф бы из него получился! Все инстадивы к нему бы записывались, чтобы он их в кафе-ресторанчиках со всякими бланманже, дефлопе и рататуями фоткал!
Я вышел во двор — отдышаться, пока неутомимый папарацци всё щелкал камерой.
— Товарищ Белозор, а вы можете… — Яся подошла тихо-тихо, так, что я даже вздрогнул от неожиданности.
— Что это за манера у вас такая, Ярослава — подкрадываться? И что это у вас в руках?
Она мяла листик в клеточку, свернутый по-солдатски треугольничком.
— Это Олеже… Можете? — глаза она опустила в пол, щеки у нее горели огнем.
Вот же зараза! Это что я теперь между коммунистическим Ромео и штундистской Джульеттой любовные письма передавать буду? И что мне теперь делать — отказывать ей?
— Могу, — скрипнув зубами, сказал я и взял листок.
Монтекки и Капулетти, чтоб их!
— Товарищ Белозор, я еще вам кое-что рассказать хотела, но боюсь тут… Я буду почту развозить, часа в четыре — можно около моста встретиться. Я знаю, вы дело расследуете про мальчиков наших, хотя все уже забросили. Я…
— Ярослава! Собери гостям в дорогу! — послышался голос хозяйки с кухни.
— Ой-ей! — сказала Ярослава и метнулась в дом.
Нет на свете более ужасного и более прекрасного существа, чем девица на заре юности! Об этом я думал, когда мы ехали обратно с Артёмовым. Он снова курил в окно, а я снова погрузился в себя. Почему юные девицы прекрасны? Ну, это понятно: свежесть, расцветающая красота и всё такое. А еще — непосредственность, искренность, открытость всему новому, некая безбашенная смелость, причиной которой является недостаточная информированность об окружающем мире… Нет, это уже к ужасному, наверное. Потому что при всей милости и приятности, нет на свете существа, у которого в черепушке более насрато, чем девушка лет в пятнадцать-восемнадцать. У некоторых этот период затягивается, но…
— Какой период? — спросил Артёмов удивленно.
Вот же ёлки, я опять думал вслух!
— Охоты на волков, — сказал я. — У местных в черепушке насрато — лешего боятся, на волка идти не хотят. А государство, между прочим, премии платит! Мы с Петровичем завтра на дамбу идем, он обещал какую-то хитрость придумать, чтобы хищников приманить…
— А-а-а-а! А я думал — ты про баб!
— Нет, — сказал я. — У моих баб с черепушкой всё в порядке. Они у меня лучшие в мире. Чем дольше живу, тем больше убеждаюсь.
— Эх! — сказал Артёмов и докурил сигарету одной затяжкой.
И в этом «эх» была вся его нелегкая холостяцкая судьба.
* * *Соломин работал с документами в участке, что-то чирикал карандашиком. Увидев меня, он сразу подкинулся:
— О, Гера! Ты у нас вроде эрудит, да? Угадай — слово из девяти букв, яблочный или грушевый бренди, получаемый путём перегонки сидра, из французского региона Нижняя Нормандия?
— Кальвадос, — сказал я и помотал головой. — Шо, правда? Алкаши у Христони пили кальвадос?
— Шо? — сделал квадратные глаза Олежа. — Я кроссворд разгадываю! Погоди-ка! Яблоками там воняло будь здоров, но бухло на экспертизу никто не брал!
Вот и не верь после этого в сверхъестественное. Мне, если честно, стало душно, пришлось открывать окно. Свежий ветер залетел в помещение и принес на своих крыльях запах навоза, прошлогодние сухие листики и пару насекомых.
— Все дороги ведут к Блюхеру, — сказал я и протянул майору письмо от Яси: — А это тебе послание, Ромео в погонах. От сеньориты Джульетты Букчанской. Кончал бы ты девушке голову дурить. Она ведь маленькая совсем, не соображает ни черта. Не понимает, как ее глазки-щечки-ножки-улыбочки на мужиков действуют.
Соломин выхватил у меня из рук треугольничек, развернул и принялся читать, и на его счастливой физиономии расплывалась самая идиотская улыбка.
— Я не дурю, — откликнулся он. — Она годик поработает почтальоном, потом ей восемнадцать исполнится и мы поженимся. И уедем. Она поступать хочет, на филологический. Писательницей быть! Она вообще, такая… Такая!
— Ой-ёй, — сказал я, слегка кривляясь. — Кажется, кто-то поставил маленькую девочку на пьедестал и начал плясать вокруг нееттанцы с бубном. Соломин, херню же делаешь, а?
— Ты не подумай! — майор выглянул из кабинета, убедился, что никого нет, закрыл дверь, и окно — тоже, и только после этого договорил: — Мы даже не целовались, понимаешь? Я к ней ни-ни, упаси Бог! Я ж понимаю, что жизнь попорчу ей, что семья у нее непростая… Что они верующие! Я вообще, хоть и атеист вроде как, но взялся Толстого читать, ну, про Иисуса… Краткое изложение… Чтобы в курсе быть, что там и как.
— Бросал бы ты это дело! — сказал я. — Дурная затея.
— Это почему? Ты вроде как к религии лояльно…
— Это как в анекдоте: Ванька мне Бетховена напел, и такая фигня оказалась! — и усмехнулся, хотя мне было совсем не до смеха. — Ты мне лучше про кальвадос расскажи: правда что ли яблоками пахло? Я думал — мне почудилось!
— Точно тебе говорю! У меня потом китель кислятиной вонял дня два! А причем тут Блюхер? Или погоди… Белозор, только не говори мне что это были нихрена не самоубийства? Снова-заново? Вроде ж разобрались уже?
— А кальвадос? А леший? А Федя, который Ясю защищал и с тремя этими в контрах был? Ему с чего заражаться? А Бермудский треугольник Букча-Ивашковичи-Полигон? А мужик в шубе — который пятый собутыльник? Антонина — тоже случайно?
— Шизофрения, — ухватил себя за лицо Соломин. — Или эти, как их… Инопланетяне. Американские шпионы…
— А вот сейчас ни разу не смешно было, — на сей раз квадратные глаза были уже у меня. Эти предположения я уже не так давно слышал. — Я-то что?Я сам не местный, и к государственным тайнам не особо допущен,а потому — понятия не имею что там такое на полигоне военные строят, но, дорогой товарищ майор, если вдруг окажется, что мы могли предотвратить и не предотвратили одну охренительно страшную экологическую катастрофу, почти такую же, как и Чернобыльская, то лучше бы нам и на свет Божий не рождаться, а?
— Какая, к чертям собачьим, катастрофа? Причем тут Чернобыль? И где я — а где военные? Гера, мне что — войсковую операцию по прочесыванию местности организовать? Ну как ты это себе представляешь? — Олежа всё еще держал в руках послание от Яси, и мне было очень понятно его состояние.
О какой войсковой операции нахрен может идти речь, когда тут личная жизнь налаживается? И вообще — где этот чертов Герилович, это великолепный полковник К., который лихо во всем разберется и всё разрулит? Я, вообще-то, живец а не детектив! Я должен был кого-то там катализировать и заставлять бурлить! А вместо этого — разыгрываю из себя Ната Пинкертона пополам с Эркюлем Пуаро, а комиссар Мегрэ вот в выпускницу влюбился и филонит! Мы так не договаривались!
— Ладно, — сказал я. — Мы с Петровичем на дамбу сегодня ночью идем, на волков охотиться. Я заодно в распадок блюхеровский схожу, осмотрюсь. Может чего и унюхаю. Если хочешь — присоединяйся. С настоящим милиционером оно всяко спокойнее будет!
Соломин посмотрел на листочек в клеточку, исписанный девчачьим почерком, потом — на мою физиономию, и горестно вздохнул:
— Вместе пойдем. В конце концов — волки и вправду задолбали. И оперов я наших предупрежу: пускай пара машин тут подежурит, может и вправду нароем чего… — лицо майора на секунду просветлело и он улыбнулся: — Белозор, с тобой работать — это как «Что? Где? Когда?» по телевизору смотреть! Нихрена не понятно, но очень интересно! Во сколько у вас быть?