Вариант «Бис»: Дебют. Миттельшпиль. Эндшпиль

Моряк вздрогнул, поняв. Как это было, он видел: из Кронштадта, окутанного розовыми сполохами непрерывно бьющих в небо корабельных и крепостных зениток, видно было одно громадное зарево над городом, вертикально стоящие лучи прожекторов и утром – черные столбы дыма в абсолютно белом небе. Снующие катера, снимающие людей с надстроек затонувших прямо в гавани эсминца и тральщиков, и десятки моряков, в абсолютном молчании стоящих на пристани и глядящих на восток, в сторону Ленинграда. У многих там были семьи, и потом тоже у многих глаза становились такие же мертвые, как у горелого пилота.
– А как американцы против вас? Вообще, я имею в виду, как летчики?
– Ничего ребята, не трусы. Лобовой не боятся, друг друга прикрывают. Пилоты крепкие, но все равно же мальчишки, зелень. А тут, – он мотнул головой вокруг себя, – сплошные волки. Да я и сам такой. Это просто убийство было, хотя и оправданное. Они бы вас, ребята, сделали. Так что никаких там мук совести по этому поводу у меня нет.
Взгляд у основательно выпившего капитана был холодный и абсолютно равнодушный. Так оно, по всей вероятности, и было.
– Видел я и как наоборот бывает: четверка «мессеров» на моих глазах эскадрилью ранних ЛаГГов вырезала за десять минут, это вообще гробы. Или на нашем участке группы «пешек» одна за другой пропадать стали, и главное, – он, усмехнувшись, посмотрел сквозь свой стакан на свет, – ни звука по рации. Как в болото проваливаются. Потом через неделю один лейтенант пешком пришел, – а мы с бомберами на одном поле базировались, – глаза белые, руки трясутся… Ничего не добились от него, в тыл пришлось отправить. Что там у них было?..
Покрышев решил, что капитану уже достаточно, встрял и, развернувшись, похлопал его по плечу:
– Не пугай молодежь, капитан. Мы здесь все пуганые. Сейчас вон кино крутить начнут.
Действительно, в столовой, служившей одновременно и малым кинозалом, два матроса уже устанавливали вложенную до этого внутрь раздвижной тумбы громоздкую черную киноустановку, еще один навешивал экран из обшитой тесьмой простыни. Кино любили все, но обычно показ какой-то картины обсуждался во всех подробностях за несколько дней. Прошел мгновенный слух, что это сюрприз в честь вечера. Все пошевеливались, пробираясь поближе к экрану, и кто-то в углу был уже недоволен, что его толкают.
Политпропагандист махнул матросу у выключателя, и аппарат, провернувшись, застрекотал, выдав на стену мерцающий серый прямоугольник. В наступившей темноте люди продолжали, пригибаясь, двигаться вместе со стульями, наступая на ноги сидящим. Те беззлобно ругались, вытягивая шеи, чтобы не упустить ни секунды зрелища.
На дергающемся и стрекочущем квадрате простыни появился пятизначный номер, какая-то дробь, мелькнула звезда на косой белой полоске, и вдруг из стены распахнулось набегающее небо. Восторженный вопль какого-то сообразившего первым летчика был в ту же секунду поддержан двумя десятками других таких же воплей.
Небо с полосками серых облаков завернулось в спираль, потом ухнуло вверх, и с нижнего правого края экрана прямо в центр впрыгнули косо висящие в нем фигуры самолетов с широкими и как бы косо обрубленными плоскостями. Вылетевшие с боков камеры нити трасс устремились к ним и, не коснувшись, прыгнули вверх.
Самолеты исчезли, небо снова извернулось, мигнуло и совершенно без паузы перешло в другой кадр – набегающий слева темный силуэт истребителя, поворачивающегося на крыло. Трассы снова вылетели откуда-то сбоку, изображение дрожало и дергалось, как сумасшедшее, мигающая дымная полоса уткнулась в основание крыла «хеллкэта» и скользнула вверх, выбивая обломки из фюзеляжа. Самолет выпустил дымную полосу и скользнул вниз, под экран.
Для моряков все это казалось не очень настоящим: в боевой кинохронике показывали немало воздушных боев, но там они выглядели гораздо более красиво: моторы завывали, а грохот пулеметной стрельбы в соответствующих местах был куда более впечатляющим, чем разлетание каких-то фрагментов из черных крестообразных пятен в полной тишине.
 
Второго противника летчик, фильм из фотопулемета которого все сейчас с напряжением смотрели, рискнул взять в лоб, – и некоторые зрители отшатнулись от прыгнувших с экрана ответных трасс. Третьему он – видимо, после крутого разворота, изображение было смазано инерцией, – сел на спину и расстрелял почти в упор. Зрелище было жуткое – американский истребитель, распоротый длинной пушечной очередью, вспыхнул мгновенно и сразу весь. Затем кадр снова поменялся.
Все сменяющие друг друга эпизоды заняли от силы полторы минуты. Перед самым концом на экране снова появились профили горбатых истребителей, и один-два снаряда из длинной, выпущенной с большой дистанции очереди попали одному из них в хвостовое оперение. В самую последнюю секунду можно было видеть, как «корсар» развернуло в воздухе и швырнуло вниз, а затем картинка сменилась на ровное черное поле. Бой кончился.
В нескольких местах послышались аплодисменты, которые почти сразу же и угасли. Если не чувствовать каждую секунду, что тебя вот-вот прикончит человек, сидящий в такой же машине, как и ты, и имеющий теоретически точно такие же на это шансы, а глядеть на это со стороны… Впечатление от просмотра неожиданно оказалось не самое приятное.
Тостов больше не было, и вечер быстро угас сам собой. Небольшими группками офицеры выходили из столовой: первыми летчики, за ними потянулись и моряки. У многих было подавленное настроение. Не приукрашенная закадровыми комментариями война повернулась самой неприглядной своей стороной. Да и вообще спать всем хотелось ужасно.
  
Узел 7.0
 
18 ноября 1944 года
Семнадцатиузловым ходом линейный крейсер шел всю ночь и с рассветом оказался в районе, где, по расчетам штаба эскадры, должен был находиться атаковавший их вчера авианосец. Какое у него охранение, точно было неизвестно, но разведчики и пикирующие бомбардировщики не обнаружили рядом с авианосцем тяжелых кораблей. Это означало, что бой придется вести с крейсерами и эсминцами.
Впрочем, сохранялась вероятность того, что за ночь к ним мог присоединиться одиночный линкор, выделенный из охранения какого-нибудь конвоя. Хорошо, если американский – все новые американские линкоры были задействованы на Тихом океане, а от старых «Кронштадт» легко ушел бы. Хуже, если встретится британский линкор, а то и линейный крейсер.
Последний расклад грозил «Кронштадту» почти неминуемой гибелью. Большинство уцелевших к сорок четвертому году современных британских линейных кораблей и старый линейный крейсер «Ринаун» превосходили его в вооружении, ненамного уступая в скорости. Впрочем, было маловероятно, чтобы их успели подготовить и перебросить через половину Атлантики за полтора дня.
С восходом солнца ход уменьшили до десяти узлов. Были все основания предполагать, что радарные установки противника превосходят отечественные, и, если их обнаружат, одиночная тихоходная цель не вызовет большого подозрения.
К восьми часам утра на экране радара «Кронштадта» появились отметки нескольких целей, шедших в строе флота. Дистанцию оценивали в тридцать – тридцать пять миль, курсы были сходящиеся. Восторг и удивление на мостике линейного крейсера были смешаны с тревогой.
В глубине души никто из командного состава корабля не верил в то, что авианосную группу противника удастся обнаружить по расчетам штаба; то, что они на нее наткнулись, было практически чудом. Несмотря на помощь радара, обнаружить врага в безбрежном океане казалось невозможным.
В котельные и машинные отделения было передано приказание подготовиться к даче полного хода, но ни курс, ни скорость менять пока не стали. Линейный крейсер находился восточнее своей цели, практически на ее левой скуле, дистанция медленно уменьшалась, и это Москаленко вполне устраивало. По данным штурманских прокладок, через час расстояние между их кораблем и противником будет наименьшим и составит миль около семнадцати, а затем снова начнет увеличиваться.