Возвращение

– Агафьюшка, я это. Послушай меня внимательно, да как проснешься, так все и исполни.
Агафья только поклонилась.
И так понятно, ежели богиня снится…
– Не блазнюсь я тебе, все въяве. Я это, какая есть. Агафьюшка, в столицу тебе надобно. Да не по зиме, а как можно раньше. Знаю, в распутицу ехать тяжко, а все ж надобно. В твоей правнучке кровь проснулась, запела. Если не сдержится она, может это плохо закончиться. Ты знаешь, не любят меня, рощи вырубают, пропадаю я…
– Матушка!
– Не утешай, обе мы про то знаем. Агафьюшка, поезжай в столицу да помоги девочке. Кровь в ней ожила старая, сила пробудилась, а учить ее некому. Одна там моя волхва рядом, не сможет она рощу оставить. И Устя твоя не сможет к ней бегать. А учиться надо. Сила без знаний – смерть.
– Тотчас соберусь, матушка Жива.
– Не медли, Агафьюшка. Не медли…
Сон развеялся, а старая женщина села на лавке.
Сон ли?
А может, правда?
Сила богини у них в роду давно, только вот боялась она, на ней род и закончится. Род волхвиц, жриц, род посвященных Живе. Ни дочерям не досталось силы, ни внучкам. А теперь вот снится ей Богиня и говорит, что в правнучке кровь проснулась. В Устинье?
Может ли быть такое?
Агафья вспомнила робкую сероглазую девочку с рыжими волосами.
Может, и случилось что. Все по-разному в силу входят. Но ежели такое случилось…
Не будет она до утра ждать. Где тут сундуки? Где короб?
Вещей с собой везти много ни к чему, а вот травы, мази, весь лекарский обиход – так обязательно. Ежели в девочке кровь проснулась, надо ее будет обучать. А нет…
Ежели поблазнилось, померещилось – так все равно, здоровых людей не бывает. Есть те, кому до поры их недуги жить не мешают. Так что все к месту придется.
Но глубоко внутри Агафья знала – это не сон. Это чистая правда.
В святилище зайти?
А к чему? Богиня всегда с ней. В душе и сердце. Ежели просила она отправляться в столицу, так Агафья и сделает.
С первыми лучами солнца покатила в сторону столицы кибитка. Хоть и ворчал Емельян, но хозяйку вез послушно. Агафья стоически терпела тряску, боролась с дурнотой и просила кучера поспешить.
Потерпит она, не рассыплется.
Ладога ждет.
* * *
Баня!
Как описать это место?
Как рассказать?
Когда горячий пар обволакивает тебя со всех сторон, когда хлещут нещадно дубовым веником, когда выбегаешь распаренная – и окатывают тебя ледяной водой – до визга. Но хорошо!
А потом сидишь, пьешь квас, и тело довольно поет, распаренное, чистое, счастливое…
Устя и сидела. Рубаху накинула и глаза даже прикрыла от удовольствия. Квас вкусно пах смородиновым листом, голова была восхитительно пустой и блаженной, рыжие волосы высыхали и завивались крупными кольцами, кто-то шумел рядом, но ей не хотелось думать ни о чем.
Короткие минуты счастья.
– Устя, а что это у тебя?
Устинья лениво приоткрыла глаза. Аксинья устроилась рядом и показывала пальцем куда-то на грудь Усти.
– Что?
– Родимое пятно, что ли?
Устя пожала плечами:
– Не знаю. Может быть…
И посмотрела на свою грудь.
Над левой, как раз там, где ударила боль, у нее было несколько родимых пятнышек. И складывались они в подозрительно знакомый рисунок. Если приглядеться – веточка.
Та же, что и на руке?
Но ведь не было у нее под сердцем раны? Или была?
А огонек горел, ровно и неутомимо, грел черным, утешал и успокаивал. Устя больше не была беззащитна, и это самое важное.
* * *
– Девушка, милая, красавица, не перемолвишься ли со мной хоть словечком?
Молодая холопка, которая выбежала с подворья Заболоцких, невольно окинула взглядом парня. А пуще того – деньгу, которую он крутил между пальцами.
Оба были привлекательны.
Михайла, слегка отъевшись, отмывшись и расчесав волосы, стал просто очарователен. Опять же, не босяк какой, а приличный юноша, в чистой рубахе, кожаных сапогах, с доброй улыбкой…
Как тут не поговорить?
Хоть и послали ее в лавку за тесьмой, так та небось не уползет, время еще есть.
  
– Чего тебе, молодец, надобно?
– Проводить тебя, куда прикажешь, да и поговорить по дороге. О том о сем…
И как деньга исчезла из его руки? Волшебство такое, не иначе. Но она тут же появилась в руке холопки. А Лукерья посмотрела на парня уже более заинтересованно.
– Ну, проводи, коли время есть. А поговорить о чем хочешь?
– Так о Заболоцких же, красавица. Как зовут-то тебя?
– Лушкой кличут.
– Лукерья, значит. Имя-то какое у тебя красивое. И сама ты красавица. Куда там иной боярышне!
– Да уж не хуже других.
– Вот и я так думаю. А боярину моему ваша боярышня глянулась. Увидел да и решил узнать, что и как. Говорит, красивая, а я вот его не понимаю. Как по мне, так ты любой боярышни краше.
Не была Лушка красавицей. И жидкие волосы, и конопушки, и нос картошкой – тут на себя не сильно полюбуешься. Но самомнения у нее бы на троих хватило. Так что выпятила она грудь и согласилась.
– Жаль, что боярин твой меня не увидал.
«А увидал бы, так и плюнул», – мелькнуло в голове у Михайлы, но ослепительная улыбка и не дрогнула.
– Он мне про боярышню Заболоцкую приказал разузнать. А ты не думай, может, приедет он, так и тебя увидит? Какие уж тут боярышни… сколько их хоть у вас?
– Две. Старшая Устинья да младшая Аксинья. Есть и еще одна, так та уже замужем.
– Значит, кто-то из этих двух. Они обе в возрасте или одна еще в куклы играет?
– Вроде как обе в возрасте. Погодки они, да и похожи. Устинья старшая, ей семнадцать. А младшей шестнадцать.
– И ни одна не просватана?
– Так тут, мил-друг, дело боярское. Приданое-то у боярышень есть, да небольшое. А мужа хочется не совсем уж голоштанного. Иной бы посватался, да худороден… перебирает боярин, а девки дома сидят.
– Так уж и сидят? Небось есть у какой мил-дружок?
– Я б знала. Нет у них никого, ни у одной, ни у второй. Устинья – та вообще скромная-тихая, такая целый день в светелке просидит и не шелохнется. Аксинья – покапризнее, с норовом. А сестре завидует.
– Так уж и завидует?
– Устинья старше. И красивее. Вот Аксинья и бесится.
– Так-таки и бесится?
– Сестрице-то она ничего не говорит. И маменьке. А я ж вижу, я умная! То она ей по-тихому нитки изорвет, то на платье пятно оставит! Устинье и невдомек, кто ей пакостничает, а то сестрица любимая!
Михайла ощутил совершенно непонятный приступ гнева.
Пакостничает она! ЕГО Устинье! Ах ты сикозявка недокормленная! Выпороть бы тебя, да руки пачкать неохота!
Кстати, а ведь у нее тот кошель остался! Надо бы наведаться да и стребовать добычу? Деньги ему никогда не лишние!
– Неуж так-таки и никто не замечает?
– Нянька ихняя видит, конечно. Сколько раз она Ксюхе вычитывала, да с той что с гуся вода, отряхнется – и за старое.
– Нянька?
– Дарёна Фёдоровна. Намедни на ярмарку она с девками пошла, да там ее то ли ударили, то ли толкнули – много ли старухе надобно? Вот и слегла…
– Серьезное что-то?
Михайла почти не помнил старуху, которую задел, оттолкнул, но… Если там что-то серьезное, то Устя может на него потом разозлиться. Вдруг ей эта женщина чем-то дорога?
– Да уж и не знаю. Устинья вокруг нее все время хлопочет, по ночам встает, вину заглаживает.
По ночам встает. Явно эта нянька ей дорога. А еще…
Если она ради няньки вот так носится, то ради любимого и вовсе горы свернет. Наверное. Заботливая…
– Какую ж вину?
– Так ей на ярмарку хотелось, боярыня и разрешила. А тут вишь как получилось! Дочь боярыня выпорола, конечно, и вот няньку выхаживать приказала.
Выпорола?!
Его Устинью?!
Гнев снова полыхнул алым пламенем. Михайла еще обаятельнее улыбнулся и принялся расспрашивать дальше.
Куда боярышни ходят?
Кто приходит к ним?
Может, лекари бывают? Травницы какие? Случается ведь и так, что девка порченая, но об этом никому и не скажут?