Возвращение
– Петухи пропели.
– Какие, первые? – За окном было еще темно.
– Шутишь? – надулась сестра [8].
Устя уронила голову обратно на подушку:
– Ася, да есть ли у тебя совесть? [9]
– Есть… ты еще не готова?
– Ярмарка часа через два начнется, там еще и товар не разложили! А ты…
– Пока умоешься, пока косу переплетешь, оденешься…
Устя поняла, что поспать ей не дадут, и принялась вылезать из-под пухового одеяла.
Холодновато уже в горнице. Одеяло хоть и пуховое, а как вылезешь, зябко становится. А и то хорошо, что одна она живет.
Другие девушки и по трое-четверо в одной комнате, на одной кровати, а то и на лавках ютятся. Когда Устя царицей была, больше всего ее тяготила невозможность остаться одной. Всегда рядом мамки, няньки, сенные девки… даже ночью кто-то на лавке спит – вдруг матушке-царице подать что понадобится?
Устя тогда и протестовать не смела…
А сейчас плеснула в лицо ледяной водой и сноровисто принялась переплетать косу. Вытянула дорогую ленту с золотом, вплела простую, подумала чуток.
– Аксинья, мел бы нам и свеклу.
– А-а… – сообразила сестра. И помчалась доставать и то и другое.
* * *Не по душе была Дарёне затея воспитанницы. Ой не по душе…
И ведь с чего началось-то?
Солнышком головку напекло, не иначе. Вроде еще вчера была послушная и тихая Устяша, а тут – на тебе! Варенье она варит и на базар собирается. Пусть бы еще варенье – это дело правильное, пристойное. Но на базар? К дурным людям? И разрешила ведь матушка-боярыня! На нее-то что нашло? Дарёна пыталась отговорить, да боярыня ее и слушать не стала, только ручкой махнула.
Мол, все правильно девочки делают. И урона тут никакого не будет. Не узнает никто, вот и ладно.
Может, будь у Дарёны больше времени, и отговорила б она боярыню. А не то к боярину в ноги кинулась, к бояричу. Узнали б они о таком безлепии, так небось не попустили бы.
Нет.
Не успела няня.
Боярин с бояричем в имение уехали, боярыня дикую затею одобрила – и девчонки ровно с цепи сорвались. Сарафаны нашли холопские, лапти откуда-то взяли…
Дарёна и не узнала их сначала-то…
– Устяша! Аксюта! Ой, мамочки!
И узнать-то боярышень не получается! Смотреть – и то жутковато!
– Да что ж вы с собой сделали-то?! Ужасти какие! Смотреть страх!
– Дарёна, ты мне скажи – нас кто в таком виде узнает?
– Узнает, как же… греха б от ужаса ни с кем не случилось!
Было отчего ужасаться старой нянюшке! Девушки раскрасились так, что скоморохи б ахнули. Брови черные, толщиной в палец. Явно сажей рисовали, вот, видно, где у Аксиньи рука дрогнула, бровь еще шире стала, к виску уехала.
Лица набеленные, щеки и губы явно свеклой натерты.
Узнать?
Кой там узнать! Увидишь ночью такое… перекрестишься – да и ходу! А то ведь догонит!
Но…
И сарафаны яркие, но старенькие, и ленты в косах хоть и яркие, но дешевенькие, сразу видно, и платочки простенькие, повязаны, как в деревнях носят, и лапоточки на ногах…
Боярышни?
К тетушке в город две девицы приехали деревенские. Себя показать, людей посмотреть. И на том бы Дарёна стояла твердо.
Лица? А и лица… поди тут узнай, кто под известкой и свеклой прячется…
Нянюшка только дух перевела:
– Ладно же… только от меня далеко не отходите. Понятно?
Девушки понятливо закивали.
Они и не собирались. Им бы посмотреть, водичку пальчиком попробовать, а потом снова в терем, к мамкам-нянькам. Ладно, к одной нянюшке под присмотр. Но интересно же!
* * *– Руди, думаешь, будет она там?
– Не знаю, Теодор. Но может и такое быть. Ярмарка же!
За прошедшие несколько дней Рудольфус Истерман три раза проклял загадочную незнакомку. И было, было за что!
Первое!
Фёдор потерял всякий интерес к продажной любви! Минус один рычаг управления! Хотя кое-какие наметки у Руди на этот счет были.
Второе!
Найти девицу, которую видел пару секунд и то в темноте, – в столице? Ладога большая! Побегай, пока ноги не отвалятся!
Может, она и рядом живет. А может, и мимо пробегала. Мало ли кто и куда послать может, даже и по ночному времени? Одежда на ней старая вроде бы. Холопка? Служанка? Поди поищи! Если лицо ее только Фёдор запомнил отчетливо, но рисовать-то он не умеет! А Руди ищи, стаптывай ноги по самое… вот, по то самое!
Третье!
Скандал устроила царица Любава, прослышав про сей случай. А уж она скандалить умеет. Так что надзор за Фёдором был достаточно строгий. Даже на ярмарку… не надо бы! Но уж коли пойдешь, так с тобой еще десяток слуг пойдет. Не согласен?
Сын неблагодарный, ты смерти моей хочешь?! Я для тебя все, а ты, а я…
И изобразить сердечный приступ. Запросто. Хотя Руди точно было известно, что царица здоровее всех росских медведей, вместе взятых.
* * *Как отец Алексей Иванович Заболоцкий был строг и суров, так что Илья не удивился, когда боярин вернулся от соседа и приказал к себе сына позвать.
– Что случилось, батюшка?
Много чего мог ожидать Илья. Покупки земель, холопов или продажи, или договора какого. Но уж точно не таких слов.
– Илюха, женить тебя хочу.
– Батюшка? Я ж…
– Ты отцу не жужжи. У Николки Апухтина дочка подросла. Марья. Уж шестнадцать лет исполнилось. Вот как Святки закончатся, так и обженим вас.
– Я ж и не видел ее ни разу!
– Я видел. Хорошая девка, не больна, не тоща, да и приданое Николка за ней хорошее дает. Две деревни, триста душ народу.
Приданое было действительно хорошим.
– И луга заливные у излучины. Хватит тебе. А я вам дом на Ладоге построю. Чтобы в столице были. Уже и место приглядел.
Илья аж головой помотал:
– Батюшка, так…
– Не знаешь ты ее? А тебе и не надобно. Апухтиных мы давно знаем, хоть и худородны они, да плодовиты. И деньги у них есть. У нас, сам знаешь, кроме древности рода, и нет, считай, ничего. Сам за холопами оброк пересчитываешь. Чай, не нравится?
Илья только руками развел.
Не нравилось.
А что поделать-то?
– Вот и женись на Машке Апухтиной. Дурного слова про девку никто не скажет, я порасспрашивал. А там… кто тебя за уд держать будет? Вон у меня… сам знаешь.
Илья знал.
Весь дом знал.
Жена-боярыня тоже знала. И скольких девок дворовых ее супруг перевалял, и сколько у него ублюдков бегает по деревням. Знала…
Не радовалась, а куда деваться?
Алексей Заболоцкий вольностей никому не позволял, так приложить мог, что и дух вон. На жену он гневался редко, так и боярыня Евдокия баба разумная. Дом ведет, детей ро́стит, куда не надобно не лезет. Чего еще-то желать?
И все же Илья колебался.
Была в его жизни тайна, о которой не стоило и отцу знать. Что там отцу?
На исповеди – и то Илья молчал. И впредь молчать будет.
Боярин кулак на стол опустил. Тяжелый, увесистый.
– Согласие я дал. Приедут Апухтины в столицу – посмотришь на невесту.
– А что ж не сейчас, батюшка?
– Не твоего ума дело.
У боярина Апухтина тоже свои причины были.
И дочку замуж выдать побыстрее, и приданое за ней дать. И в причинах этих он соседу честно признался. Так что боярин Алексей на Николу Апухтина сердца не держал.
Его воля, его выбор.
Так и так, боярин, вот девка, вот беда… берешь?
Бери. А когда нет, так другому предложим.
Алексей это бедой не считал. Был уверен, что в своей семье с чем угодно справится. А потом бояре по рукам и ударили, ко всеобщему удовольствию. А дети?
Что дети?
Им соглашаться надобно! Отец-от лучше знает, что сыну надобно! Он жизнь прожил, он плохого не посоветует.
Так что рождественский пост закончится, Святки пройдут – и честным пирком да за свадебку. Как раз приданое девке нашить успеют.
А Алексей и место в городе присмотрел. Купит подворье, поставит там для молодых новый дом. Конечно, не так оно быстро делается, ну так что же? Пока с ними поживут, не беда.