Необычайные приключения на волжском пароходе
Стоящий рядом капитан ответил мрачно:
- Полагается триста человек палубных, а мы сажаем до тысячи. Вонища такая, что даже удивительно. Ни кипятку напастись, ни уборных почистить прут как плотва...
- А ты раньше-то, чай все богатых купцов возил, шампанским тебя угощали...
- Да, возил... В восемнадцатом году... Сам стою на штурвале и два комиссара - справа, слева от меня, и у них, дьяволов, вот такие наганы. Подходишь к перекату, и комиссары начинают на тебя глядеть... А за перекатом - батарея белых... И так я возил... Всяко возил...
Капитан отошел было, Парфенов со смехом поймал его за рукав:
- Постой... Да ведь это с тобой я, никак, тогда и стоял... На пароходе, как его "Марат" не "Марат"?
- "Царевич Алексей" по-прежнему, на нем и сейчас идем...
- Чудак! Вспомнил! (Смеется.) Я еще думаю, - морда у него самая белогвардейская, посадит на перекат... Да, не обижайся... А ведь я чуть тебя тогда не хлопнул, папаша...
Капитан отойдя, крикнул сердито: - Давай третий!
Пароход заревел. На палубу поднимались нагруженные продуктами москвичи и иностранцы. Лимм, потрясая воблой:
- Риба, риба...
Хиврин одушевленно: - Под пиво, мистер, - национальная закуска.
Педоти: - Закажем колоссальную яичницу...
Казалупов: - Шикарно все-таки, скупили весь базар.
Гольдберг: - Но - цены, цены, товарищи...
Вдоль борта озабоченно бежала Шура.
- Валерьян! Купил? - звала она, перегибаясь. - Малины? Это же невозможно... Колбаса, колбаса, - три двадцать четыреста грамм. Вот - люди же купили! и совершенно не лошадиная...
- Ну и пусть его покупает малину, - говорит Ливеровский, походя. Стоит отравлять себе дивный вечер...
У Шуры пылали щеки: - Не в малине дело, - он прямо-таки липнет к этой Нинке...
- Нам лучше...
- Слушайте, чего вы добиваетесь цельный день? (Поднимает ладонь к его лицу.) Да, уж - смотрите, прямо неприлично... (Шепотом.) Капитан глядит на нас...
- Едем со мной в Америку.
- Чего? Ну, вы нарочно...
- Ух, зверь пушистый, - говорит Ливеровский выразительно...
- А в самом деле в качестве чего я могла бы поехать в Америку?
- Секретаря и моей любовницы...
- Временно?
- Ну, конечно.
- А то - все-таки бросить Вальку, такого желания у меня нет, я его обожаю... Но я еще, знаете, страшно молодая и любопытная... (Внезапно с тоской.) Обманете меня, гражданин вице-консул?
- Возьмите это... (Он всовывает ей в руку листочек бумаги.) Крепче большим и указательным... (Шура растерянно берет листочек.) - А чего это? Зачем?
- Здесь немножко сажи с воском. Готово. (Берет назад у нее листочек.) Вы поедете в Америку и будете вести роскошную жизнь, - гавайские гитары и коктейли... Но сейчас должны...
- Сердце очень бьется у меня.
- Сейчас - возьмите у Гусева портфель и принесите мне. Поняли: портфель украсть и тайно мне - в каюту...
Шура - шепотом: - Гражданин вице-консул, как же это вы меня котируете?
- Как соучастницу...
- Вы бандит?
Ливеровский, оглядевшись - и ей на ухо:
- Я шпион, агент международного империализма.
(Шура молча затряслась, заморгала, начала пятиться.) - Случайно встретила, и - ничего общего, сами привязались...
- Поздно, душка. - Он осклабился и, помахивая записочкой перед Шуриным лицом: - Не донесете...
- Ей-богу, ей-богу, донесу...
- Знаете - что здесь? (Показывает записочку.) Здесь - ваша смерть. (Читает.) "Добровольно вступаю в международную организацию Ребус, клянусь подчиняться всем директивам и строжайше хранить тайну, в чем прилагаю отпечаток своего большого пальца"... Вот он!
- Аи, - тихо визгнула Шура, взглянув на палец, измазанный в саже, сунула его в рот. Ливеровский спрятал записочку в бумажник: - Успокойтесь, поплачьте, для утешения - флакон Коти... (Вынул из жилетного кармана, сует ей в руки флакончик духов.) Хоть слово кому-нибудь - смерть...
Он отходит посвистывая. Шура дрожащими пальцами раскупоривает бутылочку, всхлипывает. Хлопотливо проходит профессор с пакетом малины:
- Ищу Зину... Представь - малина чрезвычайно дешева, купил одиннадцать кило... (Шура всхлипывает)... Что у тебя за бутылочка?
- Не спрашивай...
- Прости, прости... В тайны личной жизни не вмешиваюсь... Но все же... - запнулся, просыпал часть малины, покашливая, оглядел Шуру. Она припухшими губами: - Ничего не скажу, ничего... Пусть я погибла, ни слова не скажу...
- Гм... Как ты погибла? - Гм... Физически или пока только - морально? Не настаиваю... Но, по-моему, несколько быстро погибла... В то время, когда я... Гм... никак не могу решиться проверить самого себя, - вернее: количество обязанностей перед одной женщиной и количество обязанностей перед другой... Ты очень быстро решилась... Это несколько меняет отношения слагаемых... Гм... Собака, прости, - для уточнения факта... (Сразу - потеряв голос.) Ты отдалась мужчине, насколько я понял?
- Иди к своей Нинке, иди, иди...
Она убежала. Профессор просыпал несколько малины.
С мячиком подбежала Зина.
- Папа, малина...
- Да, малина... Замечательно, что, несмотря на видимую закономерность и порядок, жизнь как таковая есть глубочайший беспорядок... Никакой системы нельзя подвести в отношениях между людьми, то есть - я никогда не могу быть уверен, что А плюс В плюс С дадут нужную сумму, и если ввести даже некоторый коэффициент неопределенности - и тогда все полетит к черту...
- С пола можно есть?
- Можно... Но не подавись - в малине много костей... Зина, пойдем сейчас к маме... Я решил...
Профессор потащил Зинаиду к трапу - на нижнюю палубу. Оттуда навстречу поднимался негр. Схватив Родионова за локоть (профессор крепче прижал к груди пакет с малиной), Хопкинсон сказал негромко и раздирательно:
- Я должен немедленно покинуть пароход... Я хотел сойти на этой остановке, но здесь - ни железной дороги, ни лошадей...
- Ближайшая остановка - завтра утром...
- Тогда я погиб!
- Очень странно... (Профессор подхватил пакет.) Здесь многие испытывают то, что они будто бы должны погибнуть... И некоторые уже погибли... В особенности удивляет торопливость, с которой... (Он задрал бородку и глядел из-под низа очков.) Очевидно, излишек кислорода, а?..
- Ночь! Впереди - ночь! - выкатив глаза, повторил Хопкинсон.
- Я могу быть полезным?..
- Мне нельзя помочь... (Он улыбался, но длинные руки дрожали.) Меня нужно сжечь живым! Убить во мне черную кровь!.. Дорогой профессор. (Он увлек Родионова к перилам... Профессор от волнения уронил пакет, Зинаида всплеснула руками)...
- Папа, ты с ума сошел...
- Сейчас, сейчас, детка, к твоим услугам...
- Дорогой профессор, возьмите от меня известную вам рукопись, ту, что мы расшифровали, - твердо проговорил Хопкинсон.
- Такая ответственность! Нет, нет!
- Я не имею права держать здесь (рванул себя за карман пиджака) счастье целого народа... Я боюсь... Я буду бороться... А если не хватит сил? Я буду преступником!..
Тогда Родионов наклонился к его уху: - Ничего не понимаю...
Негр сунул ему в карман клеенчатую тетрадь.
- Берите... А я постараюсь сделать сто кругов по палубе энергичным шагом...
Пока Родионов засовывал рукопись, негр уже отбежал: на тускнеющем свете заката пронеслась его худая тень- руки в карманах, плечи подняты, рот оскален до ушей - и скрылась на носу за поворотом.
Профессор поднял палец: - Зинаида, на пароходе происходит что-то неладное.
Он и Зинаида спустились на корму. Наверху шел Гусев с папироской. Из освещенного салона выкатились Ливеровский, Лимм, Педоти и Хиврин, говоривший возбужденно:
- Обычное русское хамство... Вдруг больше не подают водки.
- Мы не пьяны, нет - мы не пьяны! - кричал Лимм.
И Педоти, схватившись за Хиврина:
- Я требую коньяк, они должны подавать. Это паршивые порядки - у вас в России!