Муля не нервируй… Книга 6 (СИ)

— Да ты закусывай, отец, — сказал я, пододвигая к нему поближе тарелку с расстегаем с ароматной рыбной начинкой.
Модест Фёдорович посмотрел на расстегай, но, кажется, даже не понял, зачем это.
Помолчали. Пауза затягивалась, но я его не торопил.
— А теперь рассказывай, — сказал я, когда увидел, что Модест Фёдорович чуть-чуть расслабился от алкоголя.
— Что рассказывать? — резко вздёрнул головой Мулин отчим.
  
— Что у тебя случилось? — спросил я. — Только давай всё по-честному.
— Да какая тебе разница, сын, отстань! — нахмурился Модест Фёдорович и отвернулся.
На него было страшно смотреть. Он обычно всегда очень вежливый и деликатный человек, а вот сейчас набычился и совершенно стал не похож на себя.
— Погоди, отец, — покачал головой я, — я же не лезу тебе в душу. Просто хочу узнать, в чём у тебя проблема. Может быть, я чем-то смогу тебе помочь?
— Ничем ты мне не поможешь, — сказал Мулин отчим и вдруг опять заплакал.
Плечи его вздрагивали, по щекам струились слёзы, которые он тщетно вытирал сперва руками, потом рукавом, а потом взял Дусин брошенный на спинке стула фартук и стал утираться ним.
— Отец, отец, успокойся, — я налил бурбона в рюмку ещё и протянул ему, — на, лучше выпей.
Он опять залпом всё подмахнул, даже не почувствовав вкус. Затем отставил её, немного посидел, вытер глаза, съел кусок расстегая, выдохнул и сказал:
— Понимаешь, Муля, проблема у меня. Большая. Да что говорить — жизнь у меня закончилась!
— В смысле? — перепугался я. — У тебя нашли рак?
— Да нет, сплюнь! Всё хорошо со здоровьем у меня.
— А что тогда? С Машей? — испугался я. — С ребёнком?
Судя по лицу Модеста Фёдоровича, я попал в точку.
— Что? Что случилось, отец? Может быть, я чем-то смогу помочь? Ты, главное, не паникуй! Мы найдём докторов, мы найдём лучших врачей! Я договорюсь со Штиглицем с Йоже Гале, и мы перевезём, если надо, Машеньку на лечение в Европу. Тётя Лиза поможет, ты только не переживай. Деньги на лечение есть. Ещё будут! Всё сейчас можно сделать, может быть, даже попробуем в Израиль её отвезти. Да, я знаю, что это сложно, но, в принципе, при желании всё это провернуть можно, и мы это сделаем. Большакова подключу, — затараторил я, торопливо прикидывая варианты.
— Да погоди ты, Муля, дело не в том. Она здорова.
— С ребёнком? Вы потеряли ребёнка?
— Да нет же, хотя лучше бы мы его потеряли! — сказал Модест Фёдорович, осознал, что сказал и схватился за голову.
— Так, отец! — стукнул кулаком по столу я. — Хватит лить слёзы. Сядь и расскажи мне конкретно. Если никто смертельно не болен, значит, всё остальное поправимо.
— Нет, не всё, — горестно покачал головой Модест Фёдорович. — Сегодня мы с Машенькой опять рассорились, и она мне сказала, что этот ребёнок не мой.
— В смысле не твой? — вытаращился я. — Как это не твой? Она его что, нагуляла? Изменяла тебе?
— Выходит, что так, — кивнул Модест Фёдорович.
— От кого хоть, знаешь? — спросил я. — Или она и сама не в курсе?
— Говорит, от Петрова.
— А кто такой Петров?
— Тоже был аспирантом у нас одно время, но не сдал кандидатский минимум и был отчислен за не аттестацию. Короче говоря, не прошёл аттестацию за полугодие по аспирантуре. Хотя тема у него перспективная была, я помню. Он изучал кремниевые добавки…
— Да погоди ты с добавками, — перебил его я излишне резко. — Это всё ерунда, что он там изучал. Значит, получается, она спуталась с этим Петровым, или как там его, залетела и подстроила так, чтобы раздуть скандал на весь институт, и чтобы ты вынужден был на ней жениться? Я всё правильно понимаю?
— Правильно, — вздохнул Модест Фёдорович. — И вот это с Поповым… всё, это всё тоже была инсценировка!
— Ну, ничего себе, Машка даёт. Прямо Макиавелли в юбке. Эк провернула всё как! А что же она за Петрова-то замуж не пошла?
— Ну, как я понял, он уехал с концами, и всё — её забыл. И вот она решила, чтобы не быть матерью-одиночкой, вот так вот всё провернуть.
— Понятно, — задумался я. — Ну а почему она вдруг тебе вот это выдала? Что ребёнок не твой…
— Да не знаю я, — вздохнул Модест Фёдорович. — Последнее время она ко мне стала плохо относиться, сам не пойму, отчего…
— Да что же тут не понимать, — развёл руками я. — Ты намного старше её. Ей с тобой, при всей её амбициозности, неинтересно. Плюс ко всему она попала в двухкомнатную квартиру после шикарной четырёхкомнатной, и сразу почувствовала разницу, узнала, что это всё тебе не принадлежит, разочаровалась в бытовых вопросах. И решила, что ей такая жизнь не нужна. Но вот что она собирается делать теперь?
— А что собирается, — развёл руками Модест Фёдорович, затем посмотрел на полупустую бутылку бурбона, долил себе сам в рюмку, опять выпил и, даже не закусывая, продолжил, — она говорит, что даже если разведётся со мной, то ребёнок будет записан на меня, поэтому и алименты мне придётся платить, и всё остальное.
— А ты? А что ты? — спросил я.
— Да что я? Я не буду отказываться. Портить ребёнку жизнь…
— Ох, отец, — вздохнул я, — ты и меня вот так же воспитал… не хотел портить жизнь моей матери. Теперь то же самое с Машей.
Модест Фёдорович неопределённо пожал плечам, мол, бывает.
— Но хоть моя мать к тебе так не относилась, как Маша.
— Да с Наденькой мы прожили прекрасно, ровно до тех пор, пока Адияков не появился. Ну, в принципе, она его всю жизнь любила, но тут надо отдать должное, что она очень деликатно относилась к этому вопросу, и ко мне, и ни разу меня не попрекнула, не обидела и не оскорбила. Наоборот, всегда была очень благодарна.
— Да, отец, вот это ты подзалетел, — вздохнул я. — Ну, давай теперь думать, как мы будем выкручиваться из этой ситуации.
— А что тут думать? — сказал Модест Фёдорович. — Я, если пустишь, перееду жить к вам. Хотя бы временно. Затем, может быть, дадут мне комнату в общежитии. Вот коммуналка же, я так понимаю, сейчас твоя занята?
— Да, занята, — кивнул я. — Там Миша Пуговкин с женой и дочкой поселились.
— Ну вот. А Маша останется жить в той квартире.
— Погоди, — сказал я. — Но ведь та квартира принадлежит мне. Это моя квартира, которую я заработал за югославский проект. И Маша, как твоя жена и мать твоего ребёнка, она там может жить, сколько угодно. Но как посторонний человек, тем более аферистка, которая этого ребёнка где-то там нагуляла, которая истрепала тебе нервы и которой даже не хватило деликатности промолчать и быть благодарной за всё то, что ты ей сделал… Я не желаю, чтобы она жила в моей квартире. Поэтому Машенька пойдёт вон, а ты поселишься на той квартире.
— Ох, Муля, но я не смогу выгнать её. Ну, как ты это представляешь? Женщину в положении выгнать…
— Так и представляю, — усмехнулся я. — Не на улицу же выгонять будем. Она прописана где? В общежитии?
— В общежитии, — понуро кивнул головой Модест Фёдорович.
— Ну вот и прекрасно. Значит, она пойдёт жить обратно в общежитие.
— Там вроде два койко-места в комнате, — поморщился Модест Фёдорович. — Она и вот та Таня Ломакина, которая ей вредила…
— Но ведь Ломакина уехала куда-то?
— Да, она была вынуждена бросить аспирантуру, лаборантом она не смогла долго работать, и переехала куда-то на село, — поморщился Модест Фёдорович. — Вроде как-то так, если я не ошибаюсь.
— Ну вот. Она же не выписалась из той комнаты?
— Да вроде не выписалась. Ещё не знаю, надо смотреть.
— Ну вот, пока, значит, Маша будет жить в комнате общежития одна. Потом родит ребёнка. Я думаю, что администрация института очень быстро даст ей отдельную квартиру или отдельную комнату, как матери-одиночке.
  
— Но ведь она не будет матерью-одиночкой, — сказал Модест Фёдорович.
— Ну как это не будет? — удивился я. — Мы докажем на профсоюзе, ведь будет разборка, что этот ребёнок нагулян. Я думаю, что Маша тоже не станет молчать, раз она тебе это сказала.
— Для меня это такой позор, — понурился Модест Фёдорович, вздохнул и схватился за голову.