"Фантастика 2025-46". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)

Три большие звезды на «рельсах», как я уже знаю, у потомков означали капитана первого, а не второго ранга, как у нас. От этого человека исходила сила власти, которой он был облечен, и та ответственность, какую налагает на него командование таким мощным кораблем. А что до неуставного обращения, так оно и верно – кто я для него? Что не старший по званию – это точно. Ибо своим рапортом о переходе на британскую службу я пустил карьеру псу под хвост. Я для него сейчас – то ли высокопоставленный арестант «с заслугами», то ли частное лицо, подозреваемое в намерении совершить государственное преступление.
  
– Колчак Александр Васильевич, – почти машинально ответил я, – до недавнего времени – полный адмирал и командующий Черноморским флотом. А вот кто я на данный момент, Владимир Анатольевич, и не знаю. Как я понимаю, мое будущее зависит от вашего решения.
– Правильно понимаете. Но только отчасти. И пусть не каждый грех можно замолить в монастыре, но нет ничего такого, что не может быть смыто кровью, или же верной и беспорочной службой Отечеству.
Я сразу понял, на что он намекает. Или я соглашаюсь на их предложение, или моя жизнь не будет и стоить ломаного гроша. Милейший лейтенант Федорцов отправит меня за борт недрогнувшей рукой, словно я какой-то японец, германец или англичанин. Но для русского офицера есть то, что важнее собственной жизни. Зачем офицеру жизнь в бесчестье?
– Владимир Анатольевич, – сказал я, – решение по поводу моей дальнейшей службы я пока не принял. Вполне вероятно, что я предпочту уйти из жизни, не склонив головы. Меня, знаете ли, пугает фигура вашего… В общем, того, кого вы выбрали себе в вожди.
При этом у меня на языке почему-то крутилось слово «хозяин». Но я не стал его произносить, не желая незаслуженно оскорблять людей, действующих, возможно, из лучших побуждений. Но несмотря на это, Верещагин прекрасно понял, кого я имел в виду.
– В данный момент в России нет другого человека, который смог бы вытащить страну из того болота, в котором она оказалась, – ответил капитан первого ранга, – наша держава нуждается в жестком и волевом вожде, независимо от возраста, национального и социального происхождения. Человек, ранее занимавший эту должность, не справился со своими обязанностями. Увы, для этого у него не было соответствующих способностей.
– Вы имеете в виду Александра Федоровича Керенского? – спросил я.
– Нет, – ответил Верещагин. – Речь идет о бывшем императоре Николае Александровиче. И это при том, что сам по себе он хороший человек и добрый семьянин. Но по своим деловым качествам он не соответствовал требованиям, предъявляемым самодержцу. Увы, но династия Романовых не просто пала, но и своим падением погребла под обломками и всю идею монархии.
Каперанг помолчал, собираясь с мыслями.
– Мы надеемся, что зачистка тех, кто сумел пробраться в партию большевиков ради своих корыстных целей, поможет нам избежать в будущем многих и многих неприятностей. Мы должны предотвратить гражданскую войну, избавляясь от тех, кто в нашей истории были поджигателями этой войны. Ну, а что касается вас…
Владимир Анатольевич открыл ящик стола и достал оттуда конверт, на котором хорошо знакомым мне почерком государя было написано: «Адмиралу А. В. Колчаку. Лично».
Дрожащими руками я вытащил из конверта сложенный вдвое лист хорошей писчей бумаги. Пляшущие перед моими глазами буквы сложились в строчки.
Уважаемый Александр Васильевич, прошу внимательно выслушать тех людей, которые передадут вам это письмо, и постараться понять и принять их доводы. Они действуют во благо России.
Николай.
Вот тебе, бабушка, и Юрьев день.
Верещагин заметил мое волнение.
– Бывший император Николай Александрович Романов, – сказал он, – согласился занять в правительстве Сталина пост заместителя наркома – так теперь называется должность товарища министра – народного просвещения. Не самый легкий участок работы, между прочим.
– Господи, – простонал я, – почему вы не явились к нам на полгода раньше…
Владимир Анатольевич только пожал плечами.
– Не мы решали, когда и куда нам явиться. Эту историю вы еще услышите, но в ней задействованы такие силы, о которых не принято говорить всуе. И хоть пути Господни неисповедимы, могу лишь предположить, что интервал между февралем и октябрем был дан России, чтобы она смогла понять – во что может вылиться, казалось бы, вполне невинное желание крупной буржуазии и либеральной интеллигенции немного порулить страной. Как и после всякой другой болезни, должен появиться иммунитет, которого в нашей истории хватило аж на семьдесят четыре года. Предотвращение Февральской революции могло привести к тому, что история бы повторилась, только значительно позже и при худших начальных условиях.
Я опустил голову. Господин Верещагин и его товарищи тут были абсолютно правы. Господа, подобные Гучкову, Милюкову и Керенскому, могли вылезти на поверхность во время куда более тяжких испытаний середины века. И кроме этого, если они и в самом деле не выбирали ни времени, ни места, то это, наверное, Божья воля. Господи, дай мне знак – как поступить, и я пройду по указанной Тобой дороге до конца.
Взгляд мой упал на записку экс-императора. Если уж Николай Александрович понял их и принял, то кто я такой, чтобы вести себя иначе? Я собрался с духом. Что ж, как говорится в Святом Писании: «Отче мой! если не может чаша сия миновать меня, чтобы мне не пить ее, да будет воля Твоя».
Я посмотрел на своего собеседника.
– Владимир Анатольевич, я согласен служить России под началом господина Сталина. Скажите, что я должен буду делать?
– Вы должны вступить в должность командующего объединенными силами на Дальнем Востоке и в Маньчжурии, и в случае опасности быть готовым отразить возможное нападение на территорию России со стороны Японской и Британской империй, а также Североамериканских Соединенных Штатов. Способности и воля для этого у вас есть. К тому же с нашей стороны вам будет оказано всяческое содействие и силовая поддержка.
2 декабря (20 ноября) 1917 года, утро. Житомир. Расположение 1-й гуситской дивизии Чехословацкого корпуса
Полковник Бережной Вячеслав Николаевич
Вдруг вспомнился мне почему-то киношный товарищ Сухов и его знаменитое: «И бросала меня Гражданская война…» Вот и нас с товарищами эта самая, к счастью, еще не начавшаяся война гоняет взад и вперед по территориям бывшей Российской империи. Пока мы осваиваем бескрайние просторы юга России, ну а дальше будет видно.
Закончив свои дела в Виннице и проводив в добрый путь отправляющуюся в Киев эскадру воздушных кораблей, наш сводный отряд Красной гвардии снова погрузился в вагоны и, в ночь с первого на второе декабря по новому стилю, проследовал в Житомир. Именно там сейчас дислоцируется Первая гуситская дивизия Чехословацкого корпуса, отведенная с фронта на пополнение и отдых после сентябрьских боев.
Вторая дивизия чехов только начала свое формирование. Располагалась она в пригороде Киева в Дарницких лагерях, и с ней у нас как раз особых хлопот не было. Пока мы в Виннице занимались Скоропадским и его ряжеными гайдамаками, Фрунзе с механизированным батальоном навестил чешских коллег. Увидев наши бронепоезда, бэтээры и бээмпэшки, чехи быстро поняли, что к чему, и, не доводя дело до греха, объявили о своем полном нейтралитете. Дескать, вы, русские, разбирайтесь между собой, а нас в это дело не вмешивайте. Памятуя о подлой натуре братьев-славян, пришлось настоять на полном разоружении этого вооруженного формирования.
Через людей генерала Потапова, внедренных в эту дивизию, мы знали, что среди чехов и словаков нет единства. Часть солдат рвалась на фронт, чтобы с оружием в руках бить немцев и ненавистных мадьяр и в конечном итоге завоевать свободу для своего народа, создав Чешское государство, о котором так красиво рассказывали приезжавшие к ним этим летом премьер Керенский и профессор Масарик. Для таких заключение Рижского мира стало катастрофой. Получалось, что все их усилия и жертвы были напрасны… А пришедшие к власти большевики не хотят портить отношения с немцами из-за каких-то там чехов и словаков.