"Фантастика 2025-46". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)

За окном, на Владимирской, раздался приглушенный шум моторов. Отдернув штору, Петлюра увидел, как к зданию Центральной Рады один за другим подъехало несколько больших авто незнакомых для него образцов. Машина, которая ехала первой, была раскрашена зелеными и коричневыми пятнами и вооружена установленным на крыше ручным пулеметом. Вторым следовал, как понял Петлюра, чудовищного вида остромордый броневик. У него было восемь огромных колес, почти в рост человека, а угловатый, похожий на гроб корпус венчала небольшая башенка с двумя пулеметами. Один был с длинным стволом и большого калибра, линий в пять-шесть. Зато второй, похоже, был поменьше – под обычный трехлинейный патрон.
  
У восьмиколесного броневика сбоку открылась дверь не дверь, люк не люк. Оттуда начали ловко выскакивать солдаты в пятнистых куртках и круглых стальных шлемах. Вооружены они были короткими карабинами с приделанными снизу кривыми магазинами. Чуть поодаль – Петлюре было плохо видно – остановился еще один большой грузовик, и из него, судя по всему, тоже стали вылезать вооруженные люди.
«Это они, – с ужасом подумал Петлюра, – они уже здесь!»
Часовые, стоявшие у входа в Центральную Раду, увидев наведенные на них стволы пулеметов, приняли самое разумное решение – бросили на землю бесполезные винтовки и подняли руки. Центральная Рада перешла большевикам из Питера без единого выстрела.
Из подъехавшей первой машины, той, которая поменьше, вышли несколько человек, видимо начальство, и в сопровождении нескольких солдат, не обращая внимания на перепуганную охрану, с хозяйским видом направились к дверям.
Пан генеральный секретарь почувствовал, что в животе у него похолодело еще сильнее. На ватных ногах он подошел к дивану и сел. Минут через пять дверь открылась, и он увидел входящих в его кабинет троих человек.
Одного из них, худощавого мужчину с острой бородкой и в круглых очках в железной оправе, Петлюра знал лично – это был инженер Леонид Пятаков, авторитетный большевик, и мало того – член Киевского комитета РСДРП(б) и председатель Киевского ревкома. Недели две назад Леонид Пятаков вместе с другими видными большевиками был арестован самостийниками, но после всеобщей предупредительной забастовки киевских рабочих Центральная Рада была вынуждена отпустить арестованных. Теперь же роли переменились, и Петлюра с горечью подумал, что из-за него-то вряд ли кто захочет объявлять забастовку.
Лицо второго незваного гостя, человека средних лет, плотного телосложения, с бородкой а-ля Николай II и одетого в серую солдатскую шинель, Петлюре тоже показалось знакомым. Он напряг память и вспомнил – вроде встречал его в Минске, где тот был одним из руководителей большевиков. Кажется, фамилия этого человека была Фрунзе, и он в правительстве Сталина был главой военного ведомства.
А вот третий… Третий был явно не из большевиков, похож на кадрового офицера-фронтовика. Петлюра насмотрелся на таких еще во время пребывания на Западном фронте. Одет этот офицер был в такую же, как и у солдат, пятнистую форму без знаков различия. Впрочем, присмотревшись, Петлюра разглядел на хлястиках-погонах бушлата три большие темно-зеленые звездочки. Петлюра вдруг понял – это сам Бережной! Пану генеральному секретарю стало совсем неуютно.
– Здоровеньки булы, гражданин Петлюра, – сказал усмехнувшийся офицер. – Должен вам сообщить, что власть в Киеве переменилась и вы арестованы. Будьте любезны, сдайте оружие и не пытайтесь оказать сопротивление.
Петлюра хотел что-то ответить, но из онемевшего рта пана генерального секретаря лишь вырвалось какое-то блеяние, затем перешедшее в невнятное хриплое мяуканье.
Офицер сардонически улыбнулся и, обернувшись в сторону дверей, сказал:
– Товарищ сержант, обыщите это тело…
При слове «товарищ» два остальных визитера улыбнулись, словно услышали самую приятную для их уха мелодию. Конечно же, для настоящего большевика обращение «товарищ» – это вам не какой-нибудь «господин», «пан» или «герр». Так эти люди узнают своих. А полковник Бережной явно был для Пятакова и Фрунзе своим, а не временным союзником или же просто попутчиком.
Из-за спины полковника Бережного, подобно джиннам из бутылки, появилось трое здоровенных хлопцев в такой же, как у полковника, пятнистой форме. Один из них, с тремя узкими лычками унтера, и оказался тем самым сержантом. Бойцы развернули Петлюру лицом к стене и, заставив опереться руками в стену и раздвинуть ноги на ширину плеч, профессионально обыскали, начиная от сапог и до самой маковки. Минуту спустя на письменном столе появился извлеченный из бокового кармана френча пана генерального секретаря небольшой «браунинг № 1».
– Все, товарищ полковник, чисто, – сказал сержант, обернувшись к полковнику Бережному, – только одна такая вот пукалка. Больше ничего нет, – и рукоятью вперед протянул пистолет своему командиру.
Постепенно начавший приходить в себя пан Петлюра счел момент подходящим для начала сольного выступления. Прокашлявшись, он тонким козлетоном проблекотал, пытаясь изобразить всем своим видом восторг:
– Товарищи, как я рад вас видеть! Мы так ждали, когда наши братья из России придут в Киев и помогут нам сбросить ненавистную власть буржуев и капиталистов…
Полковник посмотрел на Фрунзе и с усмешкой сказал ему:
– Вот, Михаил Васильевич, полюбуйтесь, оно еще и разговаривает. Обратите внимание, товарищи, пан Петлюра сейчас демонстрирует нам мастер-класс политической проституции. Только мы с вами не сторонники продажной любви, поскольку предавший единожды будет предавать еще и еще…
– Вы правы, Вячеслав Николаевич, – разведя руками, сказал Фрунзе. – Товарищ сержант, будьте добры, проводите гражданина Петлюру, за компанию с прочими деятелями, с вещами на выход. А мы тут с товарищами немного посидим, поку- мекаем…
27 (14) ноября 1917 года, утро. Киев. Железнодорожный вокзал «Киев-Пассажирский»
Михаил Афанасьевич Булгаков
Киев встретил нас с Татьяной первым снегом, парящей лентой Днепра и граем ворон, кружащихся над крышами домов и многочисленных церквей. Нас принесло сюда в тот самый момент, когда Матерь городов русских переживала очередную пертурбацию. Новыми приметами времени в городе моего детства были тяжелый, вооруженный морскими орудиями бронепоезд, стоящий на втором пути прямо напротив вокзала, и патрули Красной гвардии на проплывающем мимо окон вагона привокзальном перроне. Стволы орудий на бронепоезде зачехлены и присыпаны снежком, а на белом, покрытом странными серыми разводами борту красуется крупная надпись: «Красный балтиец».
Мгновенный, запомнившийся мне эпизод. У одного из вагонов кучка матросов, ссутулившись от холода, смолит самокрутки. И среди этой компании я с удивлением замечаю дымящего папиросой молоденького морского офицера. После того, привычного уже хаоса, наступившего в России при Керенском, зрелище сие, надо сказать, выглядит просто фантасмагорично. Матросы и этот офицерик явно не от мира сего. Эта картина нереальна еще и для дофевральских времен. Морские офицеры – это «белая кость», и в старые добрые времена любой, панибратствующий с нижними чинами подвергся бы немедленному остракизму со стороны сослуживцев.
Компания курильщиков осталась позади, а я понял лишь, что совсем ничего не понял в только что промелькнувшем мимо эпизоде. Нонсенс, однако!
Паровоз дал длинный гудок и, лязгнув сцепками в последней судороге, наконец остановился. Приехали.
Гомонящая толпа разночинного народа, коим вагон был набит по самую крышу, повскакивала с мест и с узлами, мешками и баулами рванулась к выходу. Дезертиры и притворяющиеся таковыми офицеры, мешочники-спекулянты, селяне с окрестных сел и просто обыватели, наподобие нас с Тасей, едущие в Киев по своим делам, – все они стремились как можно скорее покинуть поезд и затеряться в большом городе. В это смутное время, когда Россия, подобно исполинской змее, сбрасывает с себя старую кожу, такие как я чувствуют себя крайне неуютно. Изо всех сил хочется найти уютную норку, забиться в нее и не казать на улицу носа. Будучи по натуре сугубым индивидуалистом, я все же ощутил на мгновение острый приступ зависти к этим людям, сбившимся перед лицом внешней угрозы в хорошо организованную стаю. Я подумал, что сейчас, прямо на моих глазах хаос революции стремительно створаживается в нечто новое, незнакомое, пусть и не враждебное, но нам совершенно чуждое.