Патент «АВ»

– Ах, извините, пожалуйста, – смутилась она. – Вы, вероятно, друг бедного Томазо Магарафа?
Любой на месте Аврелия Падреле простил бы жене доктора Попфа ее ошибку. Но Падреле-младший, который не знал, что его больше оскорбило, – то ли что его, мужчину за тридцать, приняли за девочку, то ли что в нем – одном из богатейших людей страны – могли заподозрить друга нищего комедианта, – Падреле едва сдержал себя, чтобы не наговорить непоправимых дерзостей жене этого провинциального докторишки.
  
– Не имел чести! – презрительно пропищал он. – Но мог бы о нем кое-что рассказать.
Он молча двинулся вперед, всем своим видом показывая, что не расположен тратить попусту время на болтовню.
Обиженная его тоном и огорченная своей невольной бестактностью, Береника проследовала за ним туда, где на светлом фоне раскрытой двери показался Попф.
– Этот господин к тебе, – сказала Береника. – Он из Города Больших Жаб… от Томазо Магарафа…
– Это просто замечательно! – воскликнул Попф. – Милости прошу! Вы и представить себе не можете, как кстати вы приехали! Если бы вы только знали, как меня волнует судьба вашего друга!
Падреле, усевшийся было в кресле, не мог вынести это оскорбление вторично. Его желтое лицо еще больше пожелтело. Он соскочил на пол, отвесил подчеркнуто церемонный поклон и, задыхаясь от бешенства, пропищал;
– Я уже был счастлив сообщить вашей уважаемой супруге, что не имею чести быть другом господина Магарафа. Моя фамилия Падреле. Я – Аврелий Падреле из фирмы «Братья Падреле и компания», если вам что-нибудь говорит это словосочетание!
– Примо Падреле ваш родственник? – несколько растерянно осведомился доктор.
– С вашего позволения, это мой брат! Мой старший брат и глава фирмы! – надменно ответил Падреле и иронически добавил: – Я вижу, кое-какие сведения о жизни деловых кругов доходят и до вашей… – он хотел сказать «дыры», но удержался и поправился: – и до вашего Бакбука.
Конечно, «это словосочетание» говорило очень многое даже таким далеким от политики и деловой жизни людям, как Попф и его жена. Не было во всей Аржантейе человека, который не слыхал бы о банковском концерне Падреле, одной из тех шести фирм, которые были тайными, но подлинными хозяевами республики со всеми ее богатствами, землями, лесами, недрами и предприятиями, университетами, министерствами, и храмами, кабаками, железными дорогами и детскими приютами.
В каком бы уголке Аржантейи вы ни проживали – в Городе Больших Жаб или на убогой ферме где-нибудь в дичайшей степной глухомани, вы одинаково аккуратно, хотя далеко не всегда об этом подозревая, платите дань «шестерке» и в том числе концерну Падреле. С самого вашего рождения и до последнего вздоха вам незримо, но вполне ощутимо сопутствуют агенты и контрагенты одной из этих фирм, а то и всех шести сразу. Вы пьете утром кофе с плантаций Объединенной кофейной компании, тридцать четыре процента акций которой находятся в руках банка Падреле. Сахар, который вы бросили в свой кофе, изготовлен на заводах Аржантейской анонимной сахарно-рафинадной компании, являющейся постоянным клиентом этого же банка. Вы ежедневно платите дань фирме Падреле, зажигая газ, подбрасывая уголь в камин, посещая кино, опускаясь в мрачные трущобы метрополитена и приобретая билет компании воздушных сообщений «Икар – Аржантейя», покупая местечко на кладбище и ложу в театре, пачку табаку и галлон бензина, пару носков и стандартный летний домик на колесах, железнодорожный билет и садовую лейку, оплачивая счет за электричество, за мясо к обеду, за учение в университете, за модное платье или убогий стандартный костюм.
Даже налоги, которые вы платите государству, чтобы Аржантейя была могуча и неприступна, и те уходят в бездонные карманы всюду проникающей «шестерки», потому что все военные заказы по загадочной закономерности непременно попадают на заводы, принадлежащие кому-либо из «шестерки».
Если вас за радикальные взгляды избил полицейский, стоящий на страже интересов «шестерки», то и в этом случае вы, смывая со своего лица кровь и грязь, даете заработать братьям Падреле или их коллегам, так как акции четырех крупнейших в стране мыловаренных трестов распределены между банком Падреле и банкирским домом «Пизарро и сыновья».
В свое время всю страну облетела крылатая фраза из замечательного памфлета профессора Камилла Спуина: «Меня поражает в господине Падреле Примо не его баснословное богатство, не его железный характер, даже не его поистине необозримые деловые связи, а то, что он выработал в себе способность не улыбаться, произнося слово «демократия».
Эта фраза стоила господину Падреле одной минуты раздражения, а профессору Камиллу Спуину – всей его дальнейшей научной карьеры. Он так и кончил свою жизнь ничтожным агентом по страхованию недвижимого имущества.
Вот что обозначало «словосочетание» «Братья Падреле и К°». Старшего Падреле звали Примо, младшего – Аврелий. Примо Падреле, единолично управлявший гигантскими капиталами, принадлежавшими ему и его брату, находился в Городе Больших Жаб. Аврелий Падреле собственной своей крохотной персоной находился в интересующий нас момент в Бакбуке, в кабинете неприметного провинциального врача Стифена Попфа.
Было бы извращением истины, если бы мы сказали, что на доктора Попфа и его супругу, особенно на последнюю, горделивое заявление их удивительного гостя не произвело никакого впечатления. Нельзя вырасти в обществе, где деньги – все, и не испытать по крайней мере легкого головокружения при виде человека, ворочающего миллиардами.
Но доктор смутился в первый миг больше от неожиданности, нежели от робости и преклонения. Он был, впрочем, достаточно честен перед самим собой, чтобы признаться, что чувствовал бы себя гораздо свободнее, если бы его посетитель не был так богат.
– Как же, как же! – ответил он независимым тоном, но, пожалуй, чуть-чуть поспешнее, нежели хотел бы. – Кое-что о жизни деловых кругов доходит и до нашего Бакбука. Прошу вас, садитесь! Давно ли вы видели Томазо Магарафа?
– В день моего отъезда, – сухо ответил Падреле, привыкший, чтобы в его присутствии занимались только его персоной.
– Ради бога! – встрепенулся тогда Попф. – Вы знаете решение суда?
– Его присудили к пятитысячной неустойке.
– Но откуда же ему взять такую сумму? Он же совершенно нищий человек!
– Совершенно верно, нищий! – с удовольствием согласился Аврелий Падреле.
– И он должен сесть в тюрьму?
– Должен был бы… если бы один человек не согласился внести за него неустойку.
– Я говорил тебе, Береника! – воскликнул Попф. – Как мы все-таки непозволительно плохо судим о людях! Вам известны фамилия и адрес этого великодушного человека, сударь? Мне хотелось бы послать ему телеграмму с выражением моего восхищения.
– Известны, – ответил Падреле, упиваясь эффектом своих слов и стараясь продлить это удовольствие. – Известна фамилия, известен и адрес. Но посылать ему телеграмму, по-моему, излишне.
Он увидел недоумение, выразившееся на лицах обоих его слушателей, помедлил несколько мгновений и добавил:
– Потому что его зовут Аврелий Падреле и он находится в настоящий момент перед вами.
Попф с сияющим лицом вскочил на ноги и стал пожимать неприятно холодные, чуть влажные ручки Падреле. А Падреле молча, с плохо скрываемым презрением и равнодушием принимал как нечто должное и очень привычное простодушные изъявления благодарности со стороны супругов Попф. Он уже успел насладиться их изумлением по поводу значительности фирмы, которую он представлял, и теперь ему хотелось окончательно покорить их, приручить, сделать своими рабами. Он испугался, как бы они не сочли его действительно великодушным. Он не нуждался в том, чтобы его считали великодушным. К тому же он опасался, что эти «попрошайки» (всех, кто был беднее его, он считал попрошайками) под всякими предлогами начнут выкачивать из него деньги. Довольно нетерпеливо выслушав благодарственную тираду доктора Попфа и несколько застенчивых слов, очень мило высказанных супругой доктора, он решил поставить затягивавшийся разговор на чисто деловые рельсы.