Семь чудес (ЛП)
— Анубис? — прошептал я.
— Да, Анубис, но ты скорее знаешь меня под именем Меркурий. — Его длинная морда не шевелилась, но каким-то образом он говорил.
— Вы пришли! — сказал я, едва веря в это. — Священник сказал, что такое случится, и вот вы здесь! Поможете мне разгадать загадку?
— Тебе не нужна моя помощь, Гордиан. Ты сам знаешь ответ.
Он был прав. Я знал ответ. — Значит, у вас нет для меня сообщений?
— Я пришел к тебе не как посланник, а как глашатай, чтобы возвестить о ее прибытии.
— Кого? Прибытии кого?
Анубис замолчал, а потом начал исчезать, как исчезают мысли. Следы его присутствия долго еще оставались в моих глазах, даже когда я их закрыл. Когда я снова открыл глаза, передо мной стояла Исида.
Я понял, что это Исида, по короне, которая была на ней, с изогнутыми рогами и золотым диском между ними, и по узлу Исиды между ее грудями. Ее льняное платье было цвета крови. Ее кожа была золотисто-коричневой, цвета меда. Ее глаза блестели, как солнечные искорки на Ниле. Она была невыразимо красива.
Я видел много изображений богов и богинь за девятнадцать лет своего пребывания на земле, но никогда не сталкивался с богиней лицом к лицу. Я переполнился множеством чувств одновременно. Я был напуган, но спокоен, охвачен благоговением, но странно уверен в себе. Неземное очарование богини пробудило во мне неземную страсть, непохожую ни на одну, какие я испытывал раньше.
Холодный гранит саркофага растаял, и я оказался на ложе бесконечного пространства из чего-то мягкого, теплого и податливого, почти как шкура живого животного, если бы такая шкура могла покрыть всю землю. Исида сняла свою корону и прикрепила ее к звезде в сумеречном небе над собой. Ее красное платье колыхалось, ниспадая до лодыжек. Она откинулась на спинку стула рядом со мной.
В Эфесе я познакомился со своей первой женщиной; на Родосе, со своим первым мужчиной. В Галикарнасе Битто научил меня искусству любви, а в Вавилоне я воссоединился со жрицей Иштар. Но я никогда раньше не имел отношений с богиней.
Нет слов, чтобы описать блаженство этого союза; и я не буду даже пытаться этого делать. У Геродота есть фраза, когда он хочет обойти молчанием какое-то действие, то он говорит: - «Я знаю кое-что, но с моей стороны было бы неприлично это рассказывать».
Я скажу только это и не более того: в этом месте и в этот момент вне времени и пространства мы с Исидой слились в одно целое. Возможно, этого никогда и не было. А возможно, это происходит до сих пор.
* * *
Мало-помалу я возвращался в свое земное царство, пока, наконец, снова не почувствовал твердый гранит под собой и его холод вокруг себя. Я услышал биение своего сердца, моргнул, открыл глаза и увидел тьму — не тьму снов или преисподней, а обычную земную тьму, простое отсутствие света, которого нечего было бояться.
Я поднялся и присел на саркофаг. Если я в какой-то момент и покинул свое тело, не было никаких сомнений, что сейчас я в него вернулся. Мои ноги ныли от лазания на пирамиду, плечи и шея затекли от лежания на твердом камне, а спина болела от езды на верблюде.
Сколько времени прошло? Час, день, месяц? У меня не было возможности узнать. Я знал только одно: я умер и вновь вернулся к жизни.
Вслепую я стал бродить по камере, ощупывая стены, пока не нашел вход в шахту. Удерживаясь за веревку и двигаясь осторожно, чтобы не удариться головой, я медленно поднялся вверх.
Когда я толкнул каменную панель, я был озадачен, поскольку мне показалось, что мягкий свет был точно таким же, как при спуске. Неужели я находился внутри пирамиды всего несколько минут?
Но затем, по зареву, освещавшему ливийские горы, я понял, что сейчас рассвет, а не сумерки. Далеко внизу я увидел верблюдов, которые сидели, поджав под себя конечности, и кивали головами во сне. Свернувшись калачиком под одеялами, также крепко спали Антипатр и остальные, включая жреца Исиды, чья бритая голова блестела в первых красноватых лучах восходящего солнца.
Я старался не издать ни звука, чтобы не разбудить их. Вместо этого я развернулся и как можно быстрее поднялся на вершину пирамиды. Сколько еще людей могут сказать, что они были свидетелями восхода солнца с вершины Великой пирамиды? Тот миг, пережитый в одиночестве, - хотя каким-то образом я чувствовал, что Исида все еще со мной, - я буду помнить всю свою жизнь.
Но у меня была другая, более веская причина для подъема. Мне хотелось еще раз взглянуть вниз на большую песчаную дюну среди храмов, чтобы убедиться, что форма такая, какой я ее помнил. Это было. Я почти мог видеть то, что спрятано внутри него, как будто дыхание бога сдуло массы песка. Его спина была обращена к пирамидам, а лицом к Нилу, как и гласила загадка. Его видели все, кто проходил мимо, — кто мог не заметить песчаную дюну, достаточно большую, чтобы закрыть обзор на пирамиду? И все же это было невидимо, потому что никто не понял, что скрыто под песком. Его загадка была известна всем, ибо всем известна загадка сфинкса. И все же этот сфинкс не был известен никому.
На протяжении скольких поколений этот памятник, несомненно, более крупный, чем любой другой сфинкс в Египте, был погребен под песком? Достаточно долго, потому что никто из живущих даже не знал о его существовании. Народ Египта забыл, что среди храмов и святынь на плато, подобно часовому, охраняющему пирамиды, притаился гигантский сфинкс, ныне полностью засыпанный песком. И все же какое-то воспоминание об этом чуде сохранилось в виде загадки, на которую никто не мог ответить.
Теперь, когда я разгадал загадку, силуэт сфинкса внутри дюны была безошибочно узнаваем, и, несомненно, будет таковой для любого, кто взглянет на него с Великой пирамиды. Отсюда можно было увидеть очертания бедер, и оттопыренные передние лапы, а в самой высокой точке дюны, гордую голову, которая, без сомнения, была прикрыта головным убором немес. Как заметил Антипатр, разгадка загадки всегда кажется очевидной, когда знаешь ответ.
Далеко внизу я услышал слабый вскрик. Я посмотрел вниз и увидел, что мои товарищи зашевелились. Джал поднялся на ноги и уставился на меня. Даже с такого большого расстояния я мог разглядеть жалобное выражение его лица.
Я в последний раз взглянул на него, а затем спустился вниз, чтобы сообщить ему хорошие новости.
* * *
Позже в тот же день, когда плато все еще было пустынно из-за фестиваля в Мемфисе, жрец Исиды вызвал команду рабочих, чтобы раскопать самую высокую точку песчаной дюны, скрывающую сфинкса.
Они копали целый день. Наконец их деревянные лопаты наткнулись на что-то каменное. Они продолжали копать до самого позднего вечера, когда была обнажена самая верхняя часть головы сфинкса. Гигантский головной убор - немес, по-видимому, когда-то был увенчан каким-то церемониальным предметом, давно отломанным или стертым временем; по мнению жреца Исиды, каменный обломок напоминал вставшую на дыбы кобру, подобную тем, что часто можно увидеть на головных уборах подобных сфинксов.
Когда солнце начало касаться зубчатого гребня ливийских гор, священник приказал рабочим начать засыпать то, что они обнаружили.
— Работайте всю ночь, если нужно, — сказал он им, — но не останавливайтесь, пока не останется и следа от вашего дневного труда.
— Почему эти люди не должны продолжать копать дальше? — запротестовал я. — Почему они должны отменять свою работу? Разве вы не хотите увидеть сфинкса полностью? Хотя, конечно, для полных раскопок потребуется много-много дней…
— То, что боги сочли нужным скрыть, я не осмелился бы раскрыть, не посоветовавшись предварительно с моими собратьями-жрецами и не попытавшись узнать волю Исиды в этом вопросе. Я позволил им копать это место ровно столько, чтобы убедиться, что вторая загадка сфинкса действительно решена. А все, кто это видел, должны поклясться хранить тайну. В том числе и ты. — Он бросил косой взгляд на нашего проводника. — И ты тоже, юный римлянин.