Во тьме окаянной
Иоанн подошел к Офоньке и схватил за волосы, заглядывая в помутневшие глаза:
– Слушаю тебя, раб неверный. Открой перед лицом нашим мерзость своего сердца и блуда души не скрывай… Ибо уже ликуют о твоей пропащей душе сонмы бесовские и славят твою погибель во аде!
Очнувшись на мгновение и догадавшись, что перед ним сам царь, Офонька завопил что было мочи:
– Брешут, собаки! Измена! Кругом измена, государь, не верь никому…
Холоп вновь потерял сознание и сник телом.
– Теперь ты сказывай! – Иоанн посмотрел на Малюту, и в царском лице опричник увидел возрастающее сомнение.
– Строгановы людей лихих на двор призывают. Оружие заготавливают впрок. Никак отложиться задумали…
– Что за люди?
– Разбойники да тати. Среди них и Карий, что убийствам у персов учился, турок резал, да с казаками на Волге разбойничал…
– Так почему же он купцами прежде меня нанят? – Иоанн с размаха ударил посохом Малюту. – Строгановыми интересуешься, все мошну набить не можешь?
Иоанн неистово бил Малюту, затем, отбросив посох, вцепился пальцами в волосы:
– Я бояр страхом смертным монахами делаю, а вот Аника сам пошел. По страху Божьему, а не государеву, ибо более моего гнева боится Господа. Оттого и я их не трону. – Царь оттолкнул Скуратова и устало пошел к выходу. – Пока не трону…
Возле самых дверей обернулся и поманил Малюту к себе:
– Холопа сего выходи… да наставь уму-разуму по уставу кромешному… Пригодится-то холоп…
Глава 4
Орел-городок
– Войдем в Орел-городок, или как его по-пермяцки, Кергедан, то ей-ей, тотчас же загуляю! – запальчиво божился казак, покряхтывая под навьюченной ношей. – Сначала пропьюсь до последнего медяка, после всех девок перещупаю!
– У Григория Аникиевича порядки построже московских, – усмехнулся Савва. – Станешь охальничать да озорничать, быстро в порубе окажешься, цепным псом выть станешь.
– Пустое. – Василько махнул рукой. – Коли пришли званы, так и уйдем не драны. С такой грамотой, как у нашего атамана, никто обидеть не посмеет. Чую, вволю потешится душа казацкая!
Черномыс с надеждой посмотрел на Карего:
– Если что случится, ты ведь не выдашь, атаман?
– Гуляй, Василько. – Данила хлопнул его по плечу. – Только смотри, местные солевары так отделать могут, что и цепи строгановские милы будут.
Вдалеке показались срубные крепостные стены с двумя восьмигранными башнями у ворот.
– Ай да Орел-городок! – Казак заломил набекрень шапку. – Стоит без году неделя, а стены потверже Сольвычегодских! Нет, посмотрите, обламы-то какие! Сунься к такой стене, так из тебя в подошвенном бое решето сделают!
– Ты никак и сам городки брал? – усмехнулся Карий. – Говоришь так, словно пули на своей шкуре прочувствовал.
– Татарские да турецкие! Бывало, и русские… – рассмеялся казак. – Всяко случалось… Да кто из нас без греха?
– Вот Савва безгрешен. Истинно агнец среди волчищ.
– Да бес его знает: не то монах, не то ведун… – Казак выпучил глаза. – Прижился за пазухой у Строгановых, а то по доносу давно бы на кол посадили.
Василько посмотрел на Савву и потянулся за самопалом.
– Не балуй, дурень! По-хорошему пищаль-то оставь!
– На кой леший ты мне сдался, – чертыхнулся Василько. – Гляди, над нами полдороги ворон кружит. Вишь, что-то у него поблескивает. Никак, шельма, кольцо увел!
Казак сплюнул на удачу, прищурился и выстрелил. Птица, перекрутившись в воздухе, замертво рухнула вниз.
– Попал! Ей-богу, попал! Сшиб паршивца влет! Айда за добычей! – Казак со всех ног бросился к своей добыче.
Он вернулся к саням и бросил мертвого ворона на снег. Ниже крыльев, между шеей и животом, среди черных перьев поблескивал медный православный крест…
– Братцы, что за бесовщина творится на белом свете?
– Черное волхование… язычники или двоедушники раскрещиваются. Знать, к скорому приходу хозяина готовятся… – Савва перекрестился и поднял птицу. – Вот тебе и честной Орел-городок…
– Прибудем, покажем Григорию Аникиевичу, – ответил Карий. – Савва, подбери ворона. Пусть Строганов своими глазами увидит…
* * *По прибытии в Кергедан Данилу и его спутников заперли в съезжей избе, а представленную грамоту за подписью Аники отобрали.
– В печенках сидит милость строгановская! – Казак с размаху ударил кулаком в дверь. – Пришли в зенит, да под засовом до сумерек!
– Ты хотел, чтобы, как добра молодца, накормили, напоили да в бане выпарили? – усмехнулся Савва. – Поди знал, что не к теще ехал.
– Хоть бы харч какой дали. Со служилыми по-людски поступать надобно.
– Значит, рожей не вышел, чтобы тебя Строгановы не знамо про что подчевать стали…
Казак насупился и попер на Снегова с кулаками:
– Эй, что тут несут чернобокие кожа да кости?
– Что рожей не вышел, – ответил спокойно Савва, глядя в глаза наседающего казака.
– Ах ты, собака поповская! Не вышел, говоришь?! Да сейчас самого об пол побрею! Станешь лицом, как курица яйцом!
– Угомонись… – Данила повел бровью. – Расшумелись, как жуки майские в коробке…
Дверь скрипнула, и, кряхтя с мороза, в караулку ввалился строгановский приказчик. Не снимая шапки и не перекрестясь на образа, презрительно осмотрел прибывших:
– Карий кто? Собирайся, Григорий Аникиевич ждет.
– А мы что же?
Казак пошел вслед за Данилой, но приказчик властно остановил его, ткнув плетью в грудь:
– Раз не велят кликать, значит рожей не вышли!
– Сколь томить можно? – не унимал возмущения казак, уже не замечая в словах оскорбления. – Еды хотя бы пришли, а то ноги протягивать впору!
– Коли тут житья нет, так жди перевода на тот свет, – пробурчал приказчик, с грохотом затворяя за собой тяжелую дверь.
* * *Придя на строгановский двор, приказчик провел Карего к погребу:
– Григорий Аникеич припасы проверяет, там обо всем и поговорите. Недосуг ему запросто тебя видеть…
В просторном, обшитом дубом подклете Григорий деловито осматривал каждый сосуд, принюхивался, не появился ли у рассола дурной запах, приподнимал дощечки, с удовольствием пробуя хрустящие огурчики на вкус. Завидев Карего, усмехнулся:
– Аминь, да не ходи один… К батюшке татем пробрался, чего же ко мне один да под охраной пришел? Или удаль по дороге выветрилась?
– Не один, да и не с пустыми руками… Знатный гостинец принес…
Данила вскинул руки, между пальцами блеснули два узких лезвия-жала, от которых не может защитить ни стальная кольчуга, ни пластинчатый доспех.
– Как же так! Я велел обыскать и отнять все оружие… – Григорий удивленно посмотрел на ножи. – Прикажу стервецов на хлеб посадить, коли службу нести не умеют!
Карий усмехнулся:
– Разве это оружие? Так, ногти в дороге отросли…
– Хорошему вору все впору… – криво усмехнулся Строганов. – Сдается мне, ежели бы взбрело на ум этими ногтями пощекотать, то я бы теперь до смерти посмеялся…
Немного помолчав, Григорий сказал уже серьезнее:
– Ты, Данила, на меня не серчай. Теперь и сам вижу – человек ты серьезный, да и дело свое знаешь споро.
– Слова отцовского тебе не хватило? – удивился Карий. – Или что иное тайно обо мне отписал?
Григорий испытующе посмотрел Даниле в глаза:
– Батюшка немощен стал, склонен в котенке рысь видеть. Куды ему пройдох различать! Семенка слаб, отцу в рот смотрит, да без благословения не то что судить о людях, вздохнуть не смеет…
– Кабы чаяния твоего не оправдал, тогда что?
Строганов ухмыльнулся и, ничтоже сумняшеся, изложил план своих действий:
– Вначале ребятушки поучили уму-разуму… Опосля видно бы стало, работы у нас хоть отбавляй. Сам понимаешь, сюда не только с Руси, со всей Европы люди прибиваются. Даже собственный молотильщик бесов есть! Из доминиканских монахов, Бенедиктом зовут. Он у меня ведьм вынюхивает.
– Что же со мной тогда послал доморощенного знахаря?