Во тьме окаянной

– Видишь, Семка, и без службы можно жить сладко. Ни молебнов, ни послушания, ни бремени. – Шешуков ткнул в бок молчавшего скуратовского шута. – Пуще прежнего, говорю, заживем!
– Расстаться нам надобно… В одиночку легче затеряться, да и пойти путем своим, – нехотя ответил Дуда. – Зря с тобою на Камень поперся, лучше бы поворотил на Литву, авось Господь бы и вывел…
– На кол бы тебя Господь вывел. – Офонька сурово посмотрел на понурого Семку. – Бегать от меня не помышляй, до скончания века мы вязаны кровушкой Аники. Или, мыслишь, царь простит его убиение? Посему не Малюте, а мне служить станешь.
– А коли не стану? – нерешительно возразил Дуда. – Возьму ночкою, да и в Слободку-то утеку…
– Тогда слух в догоночку пущу, что это ты удумал Анику придушить. Да не по злобе, а денег ради, – рассмеялся Офонька довольный выдумкой. – На кресте, истинным живым Богом клясться стану! Под пыткою от своих слов не откажусь! Я тебя хоть из-под земли на цареву дыбу вздерну да опосля раскорячу… Или веруешь, что Малюта усомнится, что ты вор? Возьмет, да и простит самоуправную измену?
– Куды там простит! – Семка в отчаянии махнул рукой. – Коли шкуру с живого обдерет, да сожрать заставит, тоды, верно, простит…
Шешуков ухмыльнулся:
– Уразумел, пес, что хозяину надобно не перечить?
– Кажись, уразумел…
– Я так мыслю, – глаза Офоньки загорелись азартом, – за Камень, в Пелым подаваться надобно, на службу к Бегбелию. Вогульский князь, говорят, нынче в большой силе. Сам царь сибирский, Кучумка, наседать на него не решается, ясак и тот добром просит…
– Нам-то в Бегбелии какая корысть? – Недоумевая, Семка пожал плечами. – Лучше к купцам бухарским пристанем, им люди завсегда надобны.
– Дура! Да коли зимой пойдут вогульцы на Пермь, то и для нас работа сыщется знатная, – рассудительно ответил Офонька. – Воеводе чердынскому помощи-то ждать неоткуда. Зимою на Руси друг друга бить да терзать станут! Там, глядишь, и до Строгановых черед дойдет. Так и мы погуляем на славу. Пусть не черным воинством владыки Третьего Рима, так в своре поганьского князька языческого!
– Как бы нам повоевать, да штанов не растерять… – пробормотал Семка и твердо решил скрыться от обезумевшего Офоньки при первом удобном случае…
* * *
– Живы-здоровы бывайте, люди православные!
Подъезжая к небольшому костерку, подле которого сидел казак с молодой, стриженой под мальчика девкой, Семка истово перекрестился и спешился.
– И тебе чужим куском не подавиться. – При виде подозрительных незнакомцев Василько принялся поглаживать рукоять сабли. – Заблудилися или даром коней маете?
– Сам-то кто таков будешь? – с вызовом спросил Офонька. – Часом не беглый ли?
– Кто? А никто, человек гулящий, казак вольный, не пес смердящий, вот кто! – бросил задиристо казак. – Тебе до меня какое дело?
– А девка с тобой чего делает? – не унимаясь, нагло продолжил допрос Офонька.
– В твои-то годы, поди, не спрашивают, что девка при мужике делает, – усмехнулся Василько. – Коли не ведаешь, скажу, слухай: девка на мне блох ищет да суп из них варит. Подведет брюхо, заходи на пятницу в четверг, что в Светлый день накануне поста!
– Складно загибаешь! – глаза Семки восхищенно заблестели. – По всему видать, человек бывалый.
– Бывалый один черт лукавый. – Василько решительно обрезал неуместную похвалу. – Мы же, слава Богу, есть и никуда деваться не собираемся.
– Идете куда? – не унимался Шешуков, надеясь наглостью дознаться и решить, как лучше для себя поступить с путниками.
– Сейчас башку-то откручу, – Василько встал на ноги и решительно двинулся на Офоньку, – тогда в тебе только и останется, что душа царская да жопа барская.
– Погодь, погодь, – с распростертыми руками кинулся навстречу казаку испуганный Семка. – Горяч юнош, неразумен, ты уж его, мил человек, прощевай!
– Для первого разу, – кивнул Василько, вновь усаживаясь подле Аленки. – Не будили бы лихо, покуда спит тихо…
– Позволь с вами погреться да покушать, что Бог послал… За то потешу вас малехо… Шуткарь я знатный…
  
– Что за потеху казать станешь? – спросил Василько и, обращаясь к спутнице, ласково коснулся ее руки. – Что, радость моя, хочешь ли потешиться?
– Все равно, – опуская глаза, ответила Алена, – лишь бы ты не грустил.
– Сговорились! – крикнул Василько. – Да не томи, отрывай мухам лапы!
Семка быстрехонько скинул с себя одежду и, оставшись в одном исподнем, подхватил валявшийся на земле длинный сук, зажал его между ног и принялся скакать на нем вокруг костра, истерично выкрикивая:
 
 
Лю! Лю! Лю!
 
По поднебесью медведь летит,
 
Ушками, лапками помахивает,
 
Серым хвостиком поправливает;
 
А в стойле сука в запрягу стоит,
 
Копытами бьет и рылом мычит…
 
 
Василько, наблюдая за носящимся на палочке скоморохом, хохотал в полный голос, приговаривая:
– Дивно, Аленуша! До печенок пронимает! Не зря на потешину согласился… Видит Бог, как дивно!
А Семка не унимался: отбросил сук и встав на четвереньки, принялся по-собачьи крутиться подле казака.
 
 
Лю! Лю! Лю!
 
Пошел заяц на войну.
 
Ложкою стрелял во чисто поле,
 
Да устрелил великана мертвого,
 
Хана крымского, царя ордынского.
 
Кафтан с него снял рогозяный,
 
Опоясочку с него снял лычану,
 
Сапоги с него снял берестяные!
 
Кто богат да скуп: пива не варит,
 
Нас, молодцев, не кормит, не поит,
 
Тому – собачью бабку
 
Да жабью шапку!
 
 
– Ну, песьи дети, заслужили свою краюху! – смеясь от души, добродушно сказал казак, показывая Дуде на место рядом с собою.
Семка довольно осклабился и жадно принялся за еду.
– Василько! – неожиданно вскрикнула Алена, метнувшись казаку на грудь. – Любимый мой…
Только потом Василько услышал гулкий, словно раскат грома, выстрел, увидел ухмылявшееся в клубах дыма лицо кромешника, стремительно разворачивавшего коня… До ледяной крови ощутил на своих руках слабеющее, безвольно повисшее тело Аленки… И небо, черное, разверзнувшееся звездами неожиданно упавшей на землю ночи…
– Сука! – в бешенстве заорал Василько и, выхватывая на ходу саблю, с размаха подрубил коню заднюю ногу.
Проскакав саженей двадцать, животное стало медленно заваливаться на бок и запутавшийся в стременах Офонька оказался на миг прижатым к земле. Пытаясь освободиться, он принялся кромсать бок обезумевшего от боли коня, безуспешно надеясь вслепую обрезать стремя.
Завидя подбегающего казака, Офонька съежился, отбросил в сторону нож и, нелепо улыбаясь, вытащил из-за пазухи гербастую подорожную, принявшись испуганно размахивать ею перед своим лицом, словно белым флагом… Подоспевший Василько, не говоря ни слова, прижал его руку сапогом к земле, размахнулся, ударил, распластывая голову кромешника пополам.
– Уходит! Уходит! – видя, как скоморох пытается поймать испуганного коня, сам себе закричал Василько и, выхватывая из-за пояса нож, почти без надежды послал его в сторону Семки.
Поняв, что нож пролетел мимо, казак завыл, бросаясь к бездыханному телу любимой:
– Алена! Аленушка!
Поднял полные отчаяния глаза: неверным шагом, зажимая рукой окровавленную шею, Семка все еще безуспешно пытался взобраться на испуганного, неспокойного коня…
– Достал-таки нож Аникиевича! – радостно воскликнул Василько, бросаясь к упавшему в кусты скомороху.
Захлебываясь кровью, Семка умоляюще тянул вперед руку:
– Пощади… скажу чего…
Казак плюнул умирающему в лицо и поднял саблю: