Во тьме окаянной
Офонька подскакал к скомороху и, схватив за рукав, горячо зашептал ему в лицо:
– Знаешь ли, Семка, зачем к Строгановым едем?
– Почем мне знать? – пробормотал Дуда, силясь высвободиться от Офонькиной руки. – Я провожатой, черт горбатой…
– А затем едем, чтобы царев приказ Строгановым отдать. Не простой, особливый! – Глаза Офоньки возбужденно заблестели. – Мягкую рухлядь требует царь. Всю, без остатка! Да еще шуб, шапок волчьих, рукавиц овчинных. Окромя сего соли, меда, воска да жира нутряного. Всего сто подвод…
– Чудно… – Семка почесал макушку и притворно заголосил: – Прознал-выведал батюшко, что зима лютою будет. Неужто дворец шкурами обить удумал?
– Вот балда! – расхохотался Офонька. – Другими шкурами цареву слободу обивать станем! Велено о крамоле купеческой дознаться… Вот где ужо вволю разгуляемся!
Дуда с недоверием посмотрел на раскрасневшиеся щеки Офоньки и перекрестился:
– Коли виновен кто, так в застенок свести можно… Только кто тогда Пермь в узде держать станет? Уж не чердынский ли дурень-воевода?
– Ей, ты, Семка, олух! Какая печаль, кто и за что держать Пермь станет? Сказано, мне выведать надобно у купцов, измену там али крамолу какую учудили… В подробности, чтоб опосля пересказать как по писаному.
Офонькины глаза возбужденно заблестели:
– Малюта вызнает обо всем, подождет, пока они, как медведи, в берлоги свои завалятся, да и придет их на рогатину подымать. Зимой, почитай, негде укрыться, а коли и убежишь, так долго не протянешь! Кто от дыбы с кнутом ускользнет, того в лесу стужа да волки разделают. Да и тебя, вошь старую, непочтительную, удавлю за ненадобностью! Позволение на сие дело имеется!
Он схватил Семку за шиворот и что было сил прижал лицом к лошадиной гриве:
– Пой, паскуда, жалобней пой!
Давясь набежавшими слезами, Дуда едва зашептал:
– Спасибо, тебе, старичок,Что ты меня не пустил,Подле себя сокрушил!В чисто поле просилась —Уйтить, млада, хотела;В зеленый сад просилась —Удавиться хотела;На быстру реку просилась —Утопиться хотела!Лебедь мой, лебедек,Да лебедушка белая…* * *При виде въезжающего в Сольвычегодск холеного кромешника с подорожной, выданной в царевой слободе, воротная стража насупилась и попритихла. Долго смотрели на ладного коня, дорогую сбрую, кованные подковками сафьяновые сапоги.
С нескрываемым удовольствием погарцевав подле опешившей стражи, Офонька брезгливо посмотрел на их обветренные лица и незатейливые зипуны, ухмыльнулся, и, хлестнув коня, нарочито поскакал на уступавших дорогу воротников.
– Расступись, красномордые! – Кромешник засвистел через пальцы и с молодецким гиканьем понесся к строгановским хоромам.
– Носит же душегубцев земля. – Цеп угрюмо покрутил в руках бердыш. – Не разверзнется под ногами…
– Малость бы приголубил его своим бердышом, глядишь, земля-матушка под ним и разверзнется… – негромко заметил Детина. – Слышал я, что за одного такого Господь тьму грехов убивцу прощает.
– Ну? – удивился Цеп. – Никак и любострастия не попомнит?
– Любой грех отпустит, – утвердительно качнул головой Детина. – А что, приглядел молодчика?
– Мобыть кого и приберу… – шепнул Цеп и перекрестился.
Въехав на строгановский двор, Офонька, по холопьей привычке, стянул с головы шапку и спешился. Спохватившись, вороватым движением напялил ее на голову, нахлобучивая по самые глаза.
Он взбежал по крутым лесенкам крыльца, уверенно поправил саблю и пнул ногой в дверь. Прислушался, как гулко загудели деревянные доски, угадывая за ними шаги бежавших отворять слуг. Пнул для верности еще и еще раз.
– Господи, помилуй! – увидав кромешника на пороге, воскликнул старый Лука, многолетний слуга при Анике Федоровиче.
– Сдохли все али не чуете, что стучат? – гневно вскрикнул Офонька и, отстраняя старика от двери, прошел в дом без спросу. – Семен где будет?
– Семен Аникиевич на варницах, – ответил старик, пристально вглядываясь в лицо кромешника. – Никак холоп беглый сыскался, Офонька Шешуков?
– Глазастый, как черт мордастый. Пялиться станешь, одного глазика вмиг лишу!
– Господь с тобою… – Старик попятился назад мелкими шажками, испуганно кланяясь незваному гостю. – Обознался… Старый, оттого и не разумею, что языком трекаю…
– Где Аника? – наседал на слугу Офонька. – Небось, с Семенкой соль варит, али у Бога прощения вымаливает?
– Аникий Федорович ныне светлый инок Иоасаф, – умиленно ответил Лука. – Что означает «Бог собирал»…
– Теперь я тут собирать буду! – засмеялся Офонька, тыча старику в лицо рукоятью плети. – Давай, дряхло, веди к блаженному Иоасафу посланничка темного!
* * *Обложенный пуховыми подушками, Аника полулежал в большом кресле, выписанном у итальянских мастеров, сработанном со снисхождением к человеческим слабостям, позволяя проводить долгие часы в безмятежной неге и дреме. Из-под наплывших век следил, как за окном меркнет в осенней тиши еще один день, приближая неминуемый смертный час. Его Строганов не страшился.
Летом у Аники случился удар, после которого обезножил и совсем высох, так, что под обтягивающей кожей выпирали темные, узловатые жилы с почти недвижимой мертвой кровью. Аника не роптал, молчаливо перенося внезапно приступающие страшные боли. Тогда лишь по его блуждающему взгляду Семен понимал, какую муку выносит отец…
После Успения Богородицы инок Иоасаф покинул стены обители, возвратясь к сыну, в свой бывший земной дом. Аника не хотел смущать братию ни видом своих мучений, ни подталкивать их к ограничениям и пущему смирению. После случившегося приступа он совсем перестал есть, лишь немного выпивал овсяного кваса.
– Семенушка, – ежедневно просил сына, – смотри, чтобы братия не посмела меня святым объявить, да построже с игуменом будь, более всех того чает…
Семен молча кланялся, не осмеливаясь просить у отца объяснений.
– Высох-то как, не живая плоть, а сущие мощи… – говорил Аника, показывая сыну изможденное недугом тело. – Ты хорони меня сразу, не мешкая. Не ровен час, объявят останки нетленными… Как я, преставившись, Христу в глаза смотреть стану? Оборони, сын, не выдай…
Сегодняшним утром была ему добрая весть: чуть свет билась в окно малая птаха, неистово билась, словно запорхнувшая и стремящаяся на волю бабочка. Про знамение Аника утаил от всех, но с Семеном, приходившим каждое утро испрашивать отцовского благословения, был особенно нежен, предчувствуя, что эта встреча, возможно, последняя…
Аника хотел сказать сыну главное и не находил слов. Как объяснить, как открыться в том, что хворого, обреченного ребенка он почти боготворил. Что жив-то Семен только благодаря невероятной отцовской воле, бессчетно потраченным деньгам и упрямству, с каким Аника заманивал к себе на двор лучших лекарей со всего белого света. И, несмотря на то что Семен, подрастя, уступал братьям в деловой хватке и смелости, отцовское сердце благоволило ему, «услышанному Богом»…
В присутствии младшего сына жесткий и суровый нравом Аника смягчался, прощал виновных, не отказывал просящим в милости. Не раз неволил он Якова и Григория поступаться своими интересами ради младшего брата. Потому-то сегодня постарался отослать Семена подальше от себя, не хотел, чтобы видел и знал сын, как умирает его отец…
Когда за дверью послышались гулкие, быстрые шаги, Аника перекрестился и, прощально взглянув в бесстрастные глаза Спаса, сказал:
– Свершилось!
– Уж и не чаял свидеться с тобой… инок… – Войдя в комнату и столкнувшись взглядом с воспаленными глазами Строганова, Офонька замешкался, поспешно стягивая нахлобученную шапку со вспотевшего лба.