Во тьме окаянной
– Нехорошо! – недовольно хмыкнул Фрол. – Тогда потребно егоными ребрышками прохрустнуть, дабы сбить у дурня охотку.
– Надобно, ой как надобно! – согласно закивал Кузьма. – Ты, братец, уж порадей Христа ради, глядишь, за доброе дело и повесомее грехи Бог отпустит!
Фрол вытер об закатанные порты руки и неторопливо двинулся на казака.
– Подхаживай, подхаживай, – ухмыльнулся Василько, – топереча не целясь аминь тебе сотворю!
– Ты из гнилушки пальнуть попробуешь, а я из своего самопальца!
За спиной послышался глубокий девичий смех, мелодичный и страстный, какой Васильке доводилось слышать в жизни только раз, в Орле-городе, у своей возлюбленной Акулины…
Казак повернулся: черноволосая, коротко стриженая девка в мужской рубахе и портах держала на изготовке самопал, снаряженный для стрельбы.
– Лешачиха! – забываясь во гневе, Василько бросился на смеющуюся девку, но тяжелый удар подоспевшего Фрола сбил его с ног, заставляя судорожно хватать ртом воздух, подобно выброшенной на берег рыбе…
* * *Щурясь от нестерпимого света, жалящего, бросающего в пот, Василько вздрогнул и с трудом приоткрыл глаза.
Возле лица – горящая смоляная ветка, из-за которой с трудом угадывались расплывчатые людские тени. Василько глубоко вздохнул, пробуя расправить плечи или хотя бы двинуть рукой, и, накрепко привязанный к дереву, не смог пошелохнуться.
Стоящие подле него мужики дружно расхохотались:
– Своеное, казачок, отгулял! – неторопливо заметил безухий Кузьма. – Не беда, что в бою не посекли, мы дело зараз поправим! Знать, через душегубство наше подгадала тебя смертушка…
– Может, садануть кистенем, да и к ракам? – поигрывая тяжелым чугунным шаром, подвешенным сыромятной кожей к короткой рукояти, небрежно обронил Фрол. – Раки нынче прут, как грибы опосля дождичка, до новой луны до косточек обчистят!
– Болтливые больно… не душегубцы, бабы базарные… – Василька облизнул пересохшие губы и рассмеялся неожиданно подкараулившей его смерти. – Кабы не девка, сами бы у меня раков кормили…
– О сем не печалуйся, – участливо заметил Кузьма, – считай, твой грех на себя приняли, так что, коли воспаришь на небеси, так не примени о нас словечко замолвить. Кончай его, Фролушка…
– Постой, постой! – завопил казак. – Послушай, чего скажу!
Фрол опустил занесенный для удара кистень и с неохотой, лениво промямлил:
– Чего тянуть-то? Тюк, и со святыми упокой…
– Коли сам от рода обиженным вышел, так хоть тем, кто правильно вышел, дай послушать дело!
– Сказывай, что ли… – Кузьма кивнул Фролу, приказывая повременить. – Только, мил человек, нас не томи! Да и раки, в ручейке тебя поджидаючи, заскучали, вона, все дно исползали да клешнями перепахали…
– Заговоренный я… от смерти заговоренный… Убьете, самим худо станет…
– Экий баснопевец! – рассмеялся Фрол. – Вот и баял бы деткам сказки, а не разбойных людей по лесам палками пугал!
– Никита из Чусовкого заговаривал. – Василько тряхнул головой и угрожающе посмотрел на Фрола. – Он знахарь знатный…
Разбойники переглянулись промеж собой.
– Кузнец тамошний? – наконец спросил Фрол.
– Нет, поп-расстрига! – Казак выругался и, пытаясь выскользнуть из пут, бесполезно дернул руками.
Отойдя в сторону и немного пошептавшись, разбойники вернулись назад, принявшись не торопясь развязывать узлы.
– Давно бы так! – довольно осклабился казак. – Сдается, знаете его ведовскую силу!
– Дурак ты! – К Васильке подошла стриженая девка и, возвращая казаку отобранную саблю, сказала: – Мне и Фролу он старшой брат, а Кузьма нам троим дядька. Ежели Никита с тобой в Чусовом шутковал, то и мы убивать не станем; забирай пожитки и скатертью дорога…
Казак растирал затекшие руки, внимательно осматривая молодую девку: красивое, с правильными чертами лицо, укрытое под мужской одеждой сильное, стройное тело. Взгляд неизменно возвращался туда, где под рубашкой легко угадывалась крепкая, ладная грудь…
– Коли моя судьбинушка-дороженька прямиком на вас вывела, да в руки отдала… На это что скажешь? – Василько с нежностью посмотрел на стоящую перед ним девку. – Некуда мне идти, да и не хочу… Коли жизнь сохранить решили, так позвольте с вами остаться…
– Тогда нечего языки чесать. Коли с нами, то закатывай порты да полезай в воду, – невозмутимо сказал Кузьма. – Глянь, уж небо светать собралося, а во рту маковой росы не бывало! Еще покалякаем, а то придется слушать, как мимо брюха свистят раки…
* * *Купальская ночь в Чусовском городке оборвалась набатом: с рассветом воротилась обезумевшая, забрызганная кровью, нагая Дуняша. Вслед за ней из купальского леса принесли мертвого, с проломленной головой Федку Колодесника. При виде искромсанного, изорванного в клочья затылка убиенного парня люди суеверно вздрагивали и крестились, гадаючи, человек ли это сотворил, хищный зверь или неведомый лесной дух.
По городку мгновенно разлетелись невероятные слухи: помянули и крещенных отцом Николой русалок, и утопшего у многих на глазах блаженного Давыдку Калачника, и пропавшего в лесах послушника Савву. Не забыли помянуть и об отряде Карего, тайно ушедшего на вогул и бесследно сгинувшего в чужой и враждебной Парме…
Не скрывая наготы, лишь прижимая к расцарапанной груди семитравный венок, Дуняша шла навстречу не решавшимся приблизиться к ней людям и, пьяная от ядовитых трав, негромко напевала:
У молодца моего личико,Бело личико, кругло личико.Поплывет теперь со мнойВдоль по речке Чусовой,Мой селезень белокосистый,Белокосистый, воронистый…Высыпавшие на улицу бабы охали, прикрывая рты уголками головных платков:
– Белены девка объелася… на то язычников да греховодников лешак надоумливает… – горячо заговорила розовощекая пухленькая молодка, вышедшая на Святках замуж за дюжего строгановского воротника. – Про то, бабоньки, верно знаю…
– Мобыть не по-людски с ней обошлись, вот девка и повредилася в уме… – возразила молодке рассудительная солеварова жена Матрена Зотиха. – Дело молодое, да подле него тут как тут и беда…
– Отходить блуду плеткою, да посадить в погреб на хлеб с водою, так быстрехонько войдет в ум! – усмехнулась вдова убитого вогулами кормщика, одна из тех, кто на излете купальской ночи тайно ходила искать в росе угасающую женскую ярь. – Нечего вам глаза пялить, принесли бы какую рубаху, срамоту девкину прикрыть!
– Поищи дур среди кур! – вспыхнула в ответ молодка. – За чужой срам стыдиться нечего. Хочешь, так сама и облачай, мне вовсе не горе! Того и глядишь за доброту чужая порча возьмет да и прицепится!
Дуняша неловко поправляла растрепанные волосы, с удивлением, будто бы в первый раз, разглядывала встречные лица.
Терень-ту зеленой…Не расстался бы с тобой,Я с тобою, с молодой,С молодою со вдовою…Чусовские мужики, поспешно оставив дела и бросив начатую работу, медленно сходились к церкви, на ходу обсуждая про меж собой случившееся злополучной купальской ночью:
– Угнали парня на тот свет… – сжимая кулаки, роптал молодой грузчик Терешка. – Сгубили, окаянные, не звери, люди… Ни за что человека могиле отдали!
– Так уж и ни за что? – переспросил степенный солевой повар. – Или добро девкино нынче ничего не стоит?
– Не слишком ли цена высока за такую малость? – не унимался грузчик. – Потешиться с девкою сладко, да не лишать же за то жизни!
– Червь тоже не рубль стоит, да и рыбка, наживку хватаючи, о расплате не думает, – спокойно возразил солевар. – Так опосля и не ропщет, что прямиком на ушицу идет! Человек чем рыбы-то лучше? Иной и червя малого не стоит… – Терешка с досадой плюнул на землю и замолчал, видя, что к его горькому возмущению окружающие остались безучастными…