Во тьме окаянной

– Знаешь, Данила, отчего я в Бога верую? – Василько потеребил Карего за рукав кафтана.
– Наверно, сызмальства так научен…
– Нет, атаман, не твоя правда! – ответил казак сокрушенно. – По моей-то жизни впору сто раз безбожником стать, да вот не стал… Потому и не стал, что опосля Пасхи всегда весна приходит… Кабы жил в туретчине, верно, был бы басурманом али вообще ни в Бог, ни в чох, ни в птичий грай не веровал… Иначе у нас обретается вера. Через зиму лютую, да крещенский хлад, да саван снежный к воскресению Христову и весне матушке…
Васильно посмотрел на Карего и негромко спросил:
– А ты, Данила, почему веруешь?
Данила смотрел на клонящееся к закату светило, покрывающееся размытыми розовыми мазками северное небо, золотящуюся в речной дали искрящуюся дорожку солнца…
– Почему же, Данила? – переспросил казак.
Карий повернулся к Васильке и протянул ему старую серебряную монету с отчеканенным ликом Христа, окаймленным непонятными письменами:
– Кроме Него у меня ничего не осталось… Почитай, не было ничего…
– Что за денга? – спросил, любопытствуя, Василько. – Подобных в помине не зрел. И письмена чудные, вроде и православные, да не наши…
– Это смертные деньги, – пояснил Карий. – Когда-то цареградский базилевс жаловал их приговоренным к смерти. В уплату могильщику, чтобы и последний злодей был погребен по-христиански…
– Дивная притча, – задумавшись, сказал казак. – А про слова начертанные ведаешь?
– Ведаю.
– Да ну?!
Карий посмотрел на монету и не торопясь прочитал:
– Для того я и помилован, чтобы Христос во мне первом показал все долготерпение…
* * *
Кама становилась раздольнее, шире, решительно раздвигая рваные берега с длинными песчаными отмелями, хищно выступающими клювами мысов и бесконечной россыпью еще не скрытых половодьем островков, покрытых чахлыми деревцами и редким кустарником.
Строгановский «Соколик» подходил к слиянию с рекой Чусовою. Уже смеркалось, когда кормщик Брага поворотил струг к ближнему островку, зычно покрикивая гребцам:
– А ну, робятушки, дави ласковей, аки девку на стожку, не то хряснемся о каменья!
В предвкушении отдыха и винной чарки гребцы довольно зашумели, принявшись по-малому табанить веслами, мягко подводя «Соколика» к каменистому берегу.
– Христа ради причалились! – Кормщик перекрестился, поклонясь принявшему струг берегу:
– Верещага! – крикнул сухонькому мужичку с облезлой беличьей головой. – Будет глазами лупить. Сигай в воду да за конец подтягивай!
Затем Брага подошел к Карему и, прокашлявшись, стал степенно докладывать:
– Больший путь, стало быть, позади. Ровно шли, не поспешая – река худая еще, не напиталася вволю живою водицею… Для покоя ночного сей островок выбрал: и голодушный медведь не потревожит, да и вогулец реки не жалует, в воду лишний раз не сунется…
– Будь по-твоему, Моисей. Ночь на Каме сидим, а рассвет встречать пойдем на Чусовую, – ответил Данила и, взойдя к борту струга, ловко спрыгнул на выступавший камень.
На берегу валялись прибитые волнами скользкие коряги да почерневшие ветви, оторванные с мертвых деревьев зимними бурунами. Играя своею лютою силою, волны долго носили их по речному льду, забавляясь, отшвыривали прочь толстые сучья, выгибали в пауков тонкие еловые лапы. Затем, цепляя друг с дружкою, гнали ледяные перекати-поле по стылой реке, заставляя трепетать застигнутых бурею путников перед проносящимися в слепящем снеге бесовскими санями…
Мужики запалили костер, выпили по чарке водки, выданной для сугрева Григорием Аникиевичем, откушали хлеба с солониною и, постелив шкуры, улеглись спать наземь – после Святой Пасхи землица стала безгрешной, не застудит и не уморит, возлежащего на ней к себе не заберет.
– Благодать звездная… И в брюхе не пусто, и на душе светло, словно исповедался! – Завалившись на бок, Василько пошерудил вицей пышущие жаром уголья. – Вот скажи мне, многодумный Савва, можно ли Божьей ноченькой в саду Едемском костерок запалить?
– Можно, только не каждому, – серьезно ответил Снегов.
  
– Кому ж дозволено? – полюбопытствовал казак. – Верно, одним угодникам али святым мученикам за их земное долготерпение?
– Им-то костерок без надобности, – пояснил Савва. – А вот ни боярскому, ни дворянскому, ни купеческому роду костра в раю жечь не дозволено.
– Ну ты! Кто ж такой чести сподобился? – Василько нетерпеливо пересел на корточки. – Никак сам царь?
– Нет, дровишки собирать да огонь высекать – не царское дело. На то сподобил Господь казаков, ежели их в рай допустят! – засмеялся послушник.
– Опять зубоскалишь? – укоризненно сказал Василько. – С тобой по-людски, а ты гадовым языком отвечаешь! Опосля на себя пеняй, коли забижать стану! Прав я, Данила, али не прав?
– Тешитесь, как дети малые… Не мне судить, кто кого в потехе обставил… – Карий перешел на шепот и, призывая к молчанию, поднял руку вверх.
В темноте послышались неясные шорохи да еле слышный треск валежника.
– Крадется кто? – Василько приподнял самопал, наводя ствол на качнувшийся кустарник. – Пальнуть али выждать?
Качнулись ветви, под тяжелым шагом отчетливей затрещали сучья – из темноты показалась лосиная голова с широкою горбоносою мордой, длинными ушами и тоненькими, будто шило, рожками-бугорками. Лось фыркнул на дым, мотнул головой и уставился на людей любопытными глазами.
– Не зря святых угодников помянул, свежатины наедимся!
Василько прищурил глаз, угадывая попасть лосю в сердце, но Карий выстрелить не позволил, приклонив самопал к земле.
– Дай ему, Василько, пожить-погулять, пореветь по осени да с другими сохатыми в поединке схлестнуться. Видишь, лещеват еще, спичак-первогодок…
Лось переступил ногами, подался вперед, вытягивая шею с кожистой серьгою, фыркнул губами, растворяясь в неверных очертаниях ночи…
– Иди-иди, – крикнул Василько в след, – да всей лесной твари поведай, кому жизнью обязан!
Костер догорал. Вместо потрескивания горящих углей теперь слышалось негромкое шуршание мышей в прошлогодней листве да шепот ветра в еловых лапах. Повеяло просачивающимся сквозь одежду влажным холодом. Тяжелое небо начало медленно высветляться к востоку. Над сонными водами Камы стелился густой белесый туман. Близилось утро…
  
Глава 19
 
Старшой брат
 
Струг подошел к городку, когда солнце уже стало клониться к вечору и на землю ступили долгие весенние тени. Ветерок, легкий, попутный, уснул на разлапых прибрежных елях, оставив гряду розовеющих облаков недвижно висеть над деревянными кровлями, сонно следя, как тают их отражения в темнеющих водах Чусовой.
Неспешно подойдя и поворотясь боком, судно тихонько приткнулось к добротной пристани и встало, словно у привязи конь.
– Гляди, как у старшого Аникиевича все прилажено! – восхитился казак заведенным порядком. – Людишки не бестолково снуют, службу знают исправно. Кораблик и тот встал, как в скобу засов. Стоит да не шелохнется!
– Погодь, узнаешь ишо порядки… – недовольно буркнул идущий с большим кулем на спине Верещага. – Самого приладят, что продохнешь да не шелохнешься…
Караульный, издали заметив подплывающий струг, в знак особой важности дал холостой выстрел из пушки, посему прибывших в Чусовую гостей «Соколика» у причала встречал сам Строганов.
– Сын точно отец! Вылитый Аника, только ежели годков десятка три поубавить, – шепнул казак. – Воистину яблочко от яблоньки падает недалече…
Яков Аникиевич в заношенном зипуне строго осмотрел прибывших и, кивнув на Данилу, спросил:
– Ты Карий будешь?
– Так кличут, – ответил Данила, остановившись против купца.
– С тобою? – Яков Аникиевич кивнул на казака с послушником.
– Со мною.
Строганов с высоты деревянного помоста изучающим взглядом осмотрел прибывших:
– За мною ступайте. Истома! – крикнул приказчику. – Проследи, чтобы припасы зелейные, присланные от брата нашего, были посчитаны да записаны в книгу под цифирь.