Во тьме окаянной
Песня лилась мерно, звуча не то увещеванием, не то молитвой. И была в ней сокрыта не то просьба, не то скрытая правда, которую до времени не выводят на свет, а таят про себя, позволяя прорасти словам в плоть и кровь, чтобы стать холодной и расчетливой яростью…
– Что, Данила, без войны дружина полумертвой лежит? – поднося Карему чарку водки, Строганов рассмеялся. – Взяло Фоку и сзади, и сбоку!
Данила чарку принял, но пить не стал:
– Нехорошо, Григорий Аникиевич, с казаком получилось…
– Да, погано… Только что поделать, значит, так у него на роду написано: кому повешену быть, тот не утонет.
Карий прекрасно понимал, что за витиеватыми поговорками Строганов прячется от разговора, скрывая подлинные расчеты и намерения. Однако по выказанному расположению купца почуял, что его нахождением в городке Григорий Аникиевич доволен.
– На похоронах в монастыре не было ни Акулининого отца, ни братьев…
– Что ж не проведали? Мельница недалече от монастыря, за пару верст…
– Ты здесь над всем хозяин: и над землей, и над каждой живой душой. Тебе и любопытство про них справлять. – Карий испытующе посмотрел в глаза Строганова. – Мое дело – убивать по твоему слову, только, видимо, без пользы ем твой хлеб…
– Только ли хлеб? – Григорий вопросительно изогнул бровь. – Я велел ни в чем не отказывать. Если в чем нужду терпишь, не молчи, прямо сказывай!
– Тогда скажи мне прямо, как Аника говорит: где семья Акулины? Нет их ни на мельнице, ни в Канкоре, ни в монастыре…
Строганов присел на лавку и, ухмыльнувшись, покачал головой:
– Была надежда на дурака, а дурак-то поумнел… – Он залпом выпил налитую водку и, переливая через край, налил снова. – Сбежал мельничек, со всем своим поганым выводком утек. Сдается мне, за Камень. Может, и того хуже… весь их выводок оборотнями перекинулись…
Григорий перекрестился и стремглав опрокинул чарку:
– Не разглядел, пригрел гадину… Не такой дока Григорий Аникиевич… Тщусь лучше батюшки быть, а сам Аникию Федоровичу разве в подметки гожусь…
Купец вновь плеснул водки и, кивая на полную чарку Карего, протянул навстречу свою:
– Ты, Данила, зла не держи, хоть и не прав, и спесив с тобой был. Теперь убедился, что батюшка абы кого сюда не прислал…
– Выходит, рука об руку? – Карий сдвинул чарки, так что водка поднялась единой волной. – Не зазорно будет тебе, Григорий Аникиевич, с душегубом ватажить?
– Мне-то? – Строганов громко выдохнул и одним махом проглотил водку. – Сам Спаситель сказал: кто без греха, пусть первым бросит в Меня камень…
– А ежели в тебя Трифон свой камень бросит? – Карий опустошил чарку. – На это что скажешь?
– Значит, и старца с собой привез… Что ж, и бородавка телу прибавка. – Строганов взял кусок пирога с грибами и жареным луком, с удовольствием закусывая разыгравшийся в крови хмель. – Пусть пока за подранком походит, а там как Бог даст!
* * *Сдавленный полусвет висел над головой легким покрывалом, похожим на летние облака. В избе стоял густой аромат ладана и теплого хлеба, который смешивался с запахом недавно выделанных звериных шкур. Скользнул рукой вниз, чтобы подняться, нащупав под собой твердую основу, но ослабшие пальцы застряли в густых завитках руна.
Савва открыл глаза: над лавкой – начерченные углем кресты и монограммы Спасителя, между ними – плывущее лицо старца, и только потом донеслись до слуха слова:
– В дни печали, нашедшие на ны, к Тебе, Христе Спасе, припадаюше, Твоея милости просим, облегчи болезнь раба Твоего, изорцы нам яко и сотнику: иди, се здрав есть отрок твой…
Заметив, что послушник открыл глаза, Трифон радостно вскрикнул:
– Слава Тебе, Боже! Вернулся!
Пересохшее горло противно зудело и ныло, Савва попытался спросить, сколько он пролежал дней, но вместо слов раздалось тяжелое мычание, переходящее в хрип.
– Сейчас, потерпи. – Приподнимая послушника за плечи, Трифон осторожно поднес ковш. – Пей, ключевая водица…
Савва жадно сделал пару больших глотков, больше не позволил Трифон:
– Вода для тебя – как для грешника молитва: без нее погибнешь, а дать в избытке – захлебнешься до смерти.
Вода… Какое наслаждение несет она жаждущему, каким восторгом наполняет существо, впитывающее в себя каждую живительную каплю, сравнимое разве с пришедшим после удушья вздохом… Савва облизнул растрескавшиеся губы:
– Сколько прошло дней?
– Три дня. – Старец положил земной поклон. – Дивом спасся, да из мертвых воскрес… Воочию чудо зрю!
Старец загадочно посмотрел на послушника и вытащил из сумки замазанные кровью листы.
– Узнаешь?
Савва протянул руку и коснулся переписанного старцем откровения Иоанна Богослова, которое он выпросил почитать до приезда в Орел.
– Кабы не святое слово, зарезал бы злодей насмерть. В бумаге застряло вражье лезвие, увязла в Писании смерть… Сие чудо первое. А мне, грешному, знамение, чтобы не обличать тебя за желание вернуться в мир. Раз Господь хранит, значит, на то Его святая воля…
Трифон вновь поднес ковш к губам, позволяя на этот раз сделать на глоток больше.
– Всякий пьющий воду сию возжаждет опять, а кто будет пить воду, которую даст Спаситель, тот не будет жаждать вовек; ибо вода, которую дает Он, сделается источником воды, текущей в жизнь вечную.
Трифон отломил от краюхи маленький кусочек и протиснул его послушнику в рот:
– Вот хлебушко, вкушай во славу Божию, полегчает… Список откровения, кровью скрепленный, теперь по праву твой…
– Второе чудо… – сдавленно прохрипел Савва. – О нем сказывай…
Старец заботливо вытер лицо Снегова большим белым платом:
– Нож лютым зелием мазан, даже от малой царапины неминуема погибель злая. А ты вот живой…
Савва собрался с силами и, подтягивая под себя локти, приподнялся:
– Что пустосвятец? Схвачен?
– Убег… как ветром сдуло… Никто и следу найти не может… Только сказывают, что не тать это был и не шаталец убогий, а соглядатай, присланный из-за Камня…
* * *Воскресный день подходил к концу, и жители городка спешили насладиться уходящей Масленицей: богатые выносили на улицу остатки пирогов да сырных оладий, выставляли ведра пенистой овсянки; кто победнее, успевали наесться и напиться от чужих щедрот. Затем, испрашивая друг у друга прощения, люди кланялись в пояс и целовались. Так вереница лобызающихся и молящихся о добре-здоровье хлебосольных хозяев двигалась от двора ко двору, обрастая новыми прощенными, превращалась в могучее шествие, подобное Крестному ходу.
К концу дня на узких улочках Орла-городка было не протолкнуться, а толпа все прибывала: кто возвратился из деревень и острожков от родичей, кто смог к вечеру отойти после субботнего взятия снежного городка, а кто едва оклемался от одолевшего похмелья.
Вот пестрая орава уже не движется, застыв в ожидании на церковной площади. С первыми ударами в колокол толпа оживилась, дрогнула, колыхнувшись, подобно набежавшей волне: каждый спешил отдать поклон, считая, что если успеет первым, то испросит прощения грехов за всю разгульную Масленицу.
Снегов с трудом стоял на ногах, но упросил-таки одурелого Васильку сходить вместе с ним на проводы Масленицы, потешиться зрелищем да очиститься вместе со всем миром. Савва любил видеть, как в момент общего покаяния меняются человеческие лица, что даже самые суровые и корыстолюбивые глаза наполняются дивным светом появляющихся на небе звезд.
Вот бабы затянули «Прощай, Масленица», а мужики озорно и рьяно принялись выкрикивать:
– Палить блиноедку! Жечь толстозадую!
Внезапно, словно из-под земли, показалось соломенное чучело, горделиво восседающее на козле, украшенном пестрыми лентами да увешенном шумелками с шаркунцами. Козел вез Масленицу не своей волей – дюжие детины напирали ему в шею березовыми черенями с двух сторон.
– Ишь, чертова образина, упирается не идет… – ахала толстая баба в заношенном шушуне. – Все бы ему, нечистому, барахвоститься да шуликать…